Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

В Добролюбове критик ценил крайнюю восприимчивость к любой фальшивой ноте и нетерпимость к пошлости, даже безобидной. Неловко и совестно было Добролюбову выслушивать человека, с азартом рассуждающего о негуманности людоедства или о нечестности клеветы. Сатира Добролюбова, заключал Бронштейн, останется злободневной до тех пор, пока «великий героизм на малые дела будет высоко нести свою голову... а провозглашение первоначатков дешевого либерализма будет считаться общественной заслугой»32.

Сжатое изложение критических статей Бронштейна может в силу неизбежной краткости дать несколько преувеличенное представление о зрелости его сочинений. Его стиль, перегруженный, излишне высокопарный и чересчур остроумный, был все еще юношеским; но суждения в целом отличались зрелостью. Для биографа его статьи тем более ценны чертами самоанализа и автопортрета, которые часто и невольно допускает автор. Однако свое мировоззрение молодой Бронштейн более прямо изложил в обращении к XX веку (написанном в начале 1901 года под заголовком «О пессимизме, оптимизме, XX столетии и многом другом»)33. Там он проанализировал различные виды оптимизма и пессимизма и заявил, что предпочитает придерживаться пессимистических взглядов по отношению к настоящему и оптимистических по отношению к будущему. Бронштейн доказывает, что именно с таким настроем человек открывает новые горизонты для человеческого разума и творит историю. Не однажды этому своеобразному оптимисту приходится бросать вызов святой инквизиции. «Коллективный Торквемада еще не раз уделял ему исключительное внимание». И все-таки он, оптимист, поднимается из пепла и, «по-прежнему страстный, верующий и борющийся, уверенной рукою... стучит в ворота истории». По дороге он встречает обывателя, сильного «своей массою и девственностью своей пошлости, во всеоружии опыта, не переходящего за пределы прилавка, канцелярского стола и двуспальной кровати». На насмешки обывателя с его псевдореалистическим консерватизмом («Нет ничего нового под луной»), оптимист, глядя в будущее, отвечает:

«Dum spiro, spero! Пока дышу — надеюсь!.. Если бы я жил жизнью небесных тел, я бы совершенно безучастно относился к жалкому комку грязи... я бы равно светил и злым и добрым... Но я — человек! И «всемирная история», которая тебе, бесстрастному жрецу науки, бухгалтеру вечности, кажется беспомощной секундой в бюджете времени, для меня — все! И пока дышу — я буду бороться ради будущего, того лучезарного и светлого будущего, когда человек, сильный и прекрасный, овладеет стихийным течением своей истории и направит ее к беспредельным горизонтам красоты, радости, счастья!..

Девятнадцатое столетие, во многом удовлетворившее и в еще большем обманувшее ожидания оптимиста будущего, заставило его главную часть своих надежд перенести на двадцатое столетие. Когда он сталкивался с каким-нибудь возмутительным фактом, он восклицал: как? Накануне двадцатого века?! Когда он развертывал дивные картины гармонического будущего, он помещал их в двадцатом столетии...

И вот — это двадцатое столетие наступило! Что встретило оно у своего порога?

Во Франции — ядовитую пену расовой ненависти; в Австрии — националистическую грызню буржуазных шовинистов; на юге Африки — агонию маленького народа, добиваемого колоссом; на «свободном» острове — торжествующие гимны в честь победоносной алчности джингоистов-биржевиков; драматические «осложнения» на Востоке; мятежные движения голодающих народных масс — в Италии, Болгарии, Румынии... Ненависть и убийства, голод и кровь...

Кажется, будто новый век, этот гигантский пришелец, в самый момент своего появления торопится приговорить оптимиста будущего к абсолютному пессимизму, к гражданской нирване.

— Смерть утопиям! Смерть вере! Смерть любви! Смерть надежде! — гремит ружейными залпами и пушечными раскатами двадцатое столетие. Смирись, жалкий мечтатель! Вот я, твое долгожданное двадцатое столетие, твое «будущее»!..

— Нет! — отвечает непокорный оптимист. — Ты — только настоящее!»

После четырех с половиной лет в тюрьме и ссылке Бронштейну хотелось более широких просторов для действия, чем сибирское поселение. Аетом 1902 года подпольная почта доставила ему экземпляр ленинской работы «Что делать» и подшивку «Искры». Он читал их со смешанными чувствами. В «Искре» блестящие авторы-эмигранты уверенно излагали идеи, которые вызрели у него самого. То, что он в своей глухомани независимо пришел к тем же выводам, конечно же взволновало молодого человека и укрепило его уверенность в собственных силах. И Бронштейн потерял покой: теперь ему невыносимо было видеть грязные и узкие мощеные улочки Верхоленска. Даже дискуссии внутри колонии ссыльных и литературные успехи в «Восточном обозрении» стали наводить на него скуку. Если б только ему добраться до Москвы или Петербурга... а потом, может статься, и до Женевы, Мюнхена или Лондона: — тех политических центров, где ковалось интеллектуальное оружие революции...

Своим нетерпением и тайными планами он поделился с женой. Александра не сомневалась, что ее мужу уготована великая судьба и что в двадцать три года для него наступила пора совершить нечто для вечности. Она уговаривала его бежать из Сибири и тем самым приносила тяжелую жертву. Она только что родила их вторую дочь, и отныне ей предстояло бороться за существование и поднимать детей, не имея ни помощи от мужа, ни надежды на воссоединение с ним. По ее убеждениям, она, как его жена и революционерка, всего лишь выполняла свой долг; и Александра взяла на себя бремя этого долга не колеблясь и без малейшей аффектации.

Летней ночью 1902 года Бронштейн трясся по ухабистым сибирским полям, прячась под сеном на крестьянской телеге. Он отправился в Иркутск. В его постели на чердаке верхоленского дома лежало чучело. На следующий день полицейский надзиратель, как обычно, пришел проверить, дома ли Бронштейн, поднялся по лестнице на чердак, взглянул на постель и, довольный тем, что все как положено, убрался восвояси. А тем временем беглец получил от иркутских знакомых новую приличную одежду и сел на поезд Транссибирской магистрали.

Перед отъездом из Иркутска товарищи снабдили его поддельным паспортом. Ему пришлось второпях подписывать паспорт каким-то именем, и ему вспомнилась фамилия одного из бывших надзирателей в одесской тюрьме. Может быть, в том, что беглец, находясь в рискованном положении, взял фамилию тюремщика, подсознательно проявилось его желание оказаться в безопасности? Может быть, и так. Но так или иначе, а фамилии никому не известного тюремного надзирателя суждено было навеки остаться в анналах революции: звали его Троцкий34.

Против ожиданий путешествие на запад прошло спокойно. Пассажир убивал время тем, что читал гомеровские гекзаметры в русском переводе. Он сошел с поезда в Самаре, где располагалась российская штаб-квартира «Искры». Там его сердечно встретил Кржижановский-Клэр, выдающийся инженер, друг Ленина и будущий начальник советского Госплана. Литературная известность Бронштейна опережала его. Кржижановский-Клэр дал ему партийную кличку Перо и отправил восторженный отчет о его талантах и заслугах в лондонскую редакцию «Искры». Бронштейна тут же направили в Харьков, на Полтавщину и в Киев с проверкой социалистических кружков. Оказалось, что по большей части они продолжают упорствовать в местническом патриотизме