Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

день. Сама литературная форма вытесняет сегодняшний материал. У писателя есть методы изображения личной жизни. И у писателя нет методов для изображения постройки завода.

Нашими старыми способами можно изобразить состояние крестьянского двора в 1929 году и ими нельзя изобразить состояние сельского хозяйства в Нижнем Поволжьи, наступления пустыни, образования оврагов, пересыхания рек, так как это никаким образом не влезает в проблему личной жизни. Обычно оказывается, что люди живут плохо, потому что человек работает над вещью сейчас самой неинтересной – над бытом. Быт подлежит уничтожению. И будет уничтожен, когда до него доберутся. Быт сейчас – это тактика, а строительство – стратегия. Писатель за тактикой не видит стратегии.

Кроме того, тот запас знаний, который имеет сейчас писатель, негоден для анализа новых событий. Писатель, например, привык к вещам прилагать эпитет, причем эпитет дается по случайному признаку, для создания иллюзии реальности. Достоевский обучал Григоровича писать и заставлял его писать вместо «пятак упал» – «пятак упал, звеня и подпрыгивая». Поэтому Огнев при описании завода написал, что конвейер двигается скрипя. Но конвейер скрипеть не должен, это противоречит его свойству, этот эпитет ему не нужен. Поэтому рабочие протестовали против статьи Огнева. Получилось взаимное непонимание писателя и читателя.

Современный писатель-прозаик хуже всего пишет ту первую страницу плана, которую он должен написать и положить перед собою до работы. Плохо, когда «Враги» Лавренева основаны на том, что существуют два брата – красный и белый. Хуже, когда «Братья» Константина Федина основаны на том, что существуют три брата – красный, розовый и нейтральный музыкант. Совсем плохо, когда роман Олеши, сделанный на превосходных деталях, дающий превосходное описание вещей, шрамов, зеркал, улиц, тоже основан на том, что существуют два брата – красный и белый. Здесь нет сюжета. Он никак не разрешен. Вещь никак не построена. Ее хватает только на параллелизм. Материал размещен неправильно. Стиль вещи вскользь определяет сам Олеша, говоря про фамилию героя, ведущего повествование, что эта фамилия (Кавалеров) низкопробна и высокопарна. Высокопарный стиль Олеши неправильно окрашивает роман.

Когда Кавалеров говорит, что «вы прошумели мимо меня, как ветвь полная цветов и листьев», то эта фраза не может быть дискредитирована в романе, потому что она сделана доброкачественно и введена в систему романа. Олеша переплел образы своего романа. Ветки в главе седьмой введены через цветущую изгородь, через птицу на ветке. На окне стоит вазочка с цветком. При испуге падает вазочка, «вода из вазочки бежала на карниз». Потом вазочка катается, потом девушка плачет и слеза «изгибаясь текла у ней по щеке, как по вазочке». Это очень хорошо сделано, потому что материал накоплен незаметно, нужен в тех местах, где он подан предварительно. Слеза же, текущая по щеке, как по вазочке, работает, давая рисунок щеки.

И вот сюда введена ветка. Ветка опротестована Бабичевым. Но так как фраза о ветке введена в систему стиля Олеши, то она не может быть опротестована путем телефонного согласования. Так как стиль вещи связан с Кавалеровым, а не с Андреем Бабичевым, то героями вещи являются Кавалеров и Иван Бабичев. На их стороне статистическое превосходство. Неправильное, невнимательное решение основного сюжетного вопроса, несовпадение сюжетной и стилевой стороны испортили очень хорошую прозу Олеши. Ошибкой вещи является также не всегда правильное разрешение эмоционального тона вещей. Например, он хорошо характеризует женщину-старуху, снижая ее требухой, которой она кормит кошек. Но в описании кровати сделана ошибка, потому что кровать дана с точки зрения ребенка – поэтому она не отвратительна, а затейлива.

Вещь Олеши хороша, но она никуда не ведет. Это какой-то отрезок рельсовых путей. Все концы путей ведут в тупики.

Инерционное искусство обладает способностью искажать факт. В наше время, время создания новых фактов, нельзя идти на риск сохранения старых форм.

Предки русской прозы

Русская проза появилась как будто совершенно внезапно, около 1829 года. Белинский в 1834 году в «Литературных мечтаниях» утверждал, что у нас не было литературы. Он перечисляет имена поэтов – Державина, Дмитриева, Ломоносова, Богдановича – и говорит, что это не было литературой. Из прозаиков с уважением и враждой разбирается Карамзин, а рядом с Карамзиным уже совсем иронически упоминаются новоявленные писатели, совсем свежие – Калашников, Греч, Булгарин, Масальский. И тоже свежие, но уважаемые – Лажечников, Одоевский, Марлинский, Гоголь.

Действительно, перед нами как будто не проза, а сплошное новоселье. Кажется, что читаешь обзор советской литературы тысяча девятьсот, скажем, двадцать третьего года.

Делались попытки назвать имена догоголевских прозаиков; так, выдвигали имя Нарежного, но это делалось не в порядке нахождения корней нынешней прозы, а в порядке экспедиций в неисследованную интересную, но отдельную область.

Положение осложняется тем, что признанный догоголевский прозаик – Карамзин кончается тупиком, повестями Шаликова, девицы Пучковой и устными анекдотами, даже в записи сохранившими свой разговорный тон: «Мелочами из запаса моей памяти» М. А. Дмитриева и старой записной книжкой П. Вяземского.

Мне кажется, что неудача поисков предков нашей прозы объясняется тем, что искали по прямой линии Державина, Ломоносова, Кантемира. Между тем самая эта линия в начале своем сомнительна. Сатиры Кантемира не были изданы при его жизни. Если говорить про Кантемира как про факт литературный, а не факт биографический, то большее значение имеют его любовные песенки, которые, говорят, пели, но которых, к сожалению, мы не знаем. Кантемир как начало русской литературы, архаическая традиция тех времен, когда эпохе Петра придавали значение такое, какое в Библии придается шестидневному сотворению мира. Нужна была литературная фамилия, связанная с петровской эпохой, тогда произошедшая, и Кантемир оказался необходим. Между тем Кантемир не печатался сознательно. Он не хотел, чтобы стихи его лежали в один сверток, свитый или с Бовою, или с Ершом, т. е. Кантемир противопоставляет свою литературу литературе, которую можно было бы назвать лубочной, если тогда она, очевидно, не представляла бы единственной литературы.

Тредьяковский при введении рифмы в русский стих ссылается тоже на традицию поэтов со Спасского моста.

Того ради прошу хотя оных рифм за благо принять, ибо они весьма во всем прямые русские, в чем я ссылаюсь на всех Спасского Моста стихотворцев.

Если мы будем смотреть книги, вышедшие в XVIII веке несколькими изданиями, то мы увидим, что проза в XVIII веке была, и даже не маленькая. Мы найдем «Русские сказки» Чулкова, «Словенские сказки» Чулкова или Левшина, «Словенские диковинки» Попова, «Ваньку Каина» сперва анонимного, а потом обработанного Матвеем Комаровым, «Невидимку» Комарова, анонимную «Неонилу» и чрезвычайно интересный анонимный роман «Несчастный Никанор».

В это же время переделываются и обрабатываются вещи, которые потом переиздавались много десятков раз: «Францил Венециан», «Георг Английский Милорд» и многие другие. Эти книги читались очень легко, они находились в библиотеках почти каждого. Если посмотреть передаточные надписи на этих книгах, то можно установить их общий ход – они шли от дворян к купечеству и через дворовых к крестьянам.

Из этих писателей Матвей Комаров уже прямо работает на людей среднего состояния, на купечество. Книги Матвея Комарова, незаслуженно забытые, любопытны и по своему книжному, но простому языку, и по своей выраженной тенденции.

Приведу «Отрывок» из предисловия к книге о «Ваньке Каине»:

Многим, думаю я, известно есть, что чтение книг, просвещающее разум человеческий, вошло у нас в хорошее употребление, и миновалось уже то помраченное тьмою невежества время, в которое предавали анафеме тех, кои читывали Аристотелевы и другие некоторые книги; ибо ныне