Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

дождливую и очень холодную[209]. Марсден с двумя сообщницами еще несколько раз прерывали Черчилля, и только потом их стащили с крыши и отправили под арест.

В 1911 году Марсден покинула радикальную организацию суфражисток «Женский социально-политический союз», поскольку там ее призывали действовать так, чтобы не доводить дело до задержания. Но ей было решительно недостаточно собирать деньги продажей тортиков или расклеивать плакаты «Право голоса – женщинам!» на лодках[210], поэтому она задумала вывести феминистское движение за рамки политики и основала журнал The Freewoman («Свободная женщина»). Ей представлялось, что достаточно радикальный журнал поспособствует «масштабной революции во всей сфере человеческой деятельности – интеллектуальной, сексуальной, бытовой, экономической, юридической и политической»[211]. На страницах журнала и в образовавшемся при нем дискуссионном клубе суфражистки встречались с социалистами и анархистами и обсуждали табуированные темы, такие как развод, венерические заболевания, отношения, контроль рождаемости и свободная любовь.

Марсден была против всего, что угрожало индивидуальной свободе, в том числе и против правительства, церкви и коллективистских концептов, таких как класс, пол и раса. «Центр вселенной расположен в желании отдельного человека»[212], – провозглашала она. От суфражизма Марсден ушла в индивидуалистический анархизм, решив для себя, что расширение избирательного права лишь приведет к расширению мифа о легитимности правительства. Довольно скоро она уже отвергала любые политические движения (поставив себе цель «громить Идеалы»[213], а не присоединяться к ним), а также любые абстракции, ради чего ей нужно было вступить в бой с самим языком. Слово «женщина», по ее мнению, «нужно было запретить»[214]. «Наша война – со словами»[215]. Поиски точных слов, попытки изменить мир через тексты привели Дору Марсден к Эзре Паунду и Джеймсу Джойсу.

Литературу Марсден считала оружием в борьбе с абстракциями. Только «поэты и творчески мыслящие люди»[216] способны выразить сущность отдельного человека – поэзия дает доступ к центру вселенной. До 1913 года The Freewoman лишь косвенно соприкасался с литературой, а потом Ребекка Уэст, помогавшая с редактурой, познакомила Марсден с Эзрой Паундом. Марсден, прежде чем начать с ним работать, стала выпытывать, какие у него философские взгляды, на что Паунд ответил с не характерной для него неуверенностью. «Полагаю, я индивидуалист, – написал он Марсден. – Я верю в искусство как самое эффективное средство пропаганды своего рода индивидуальной свободы»[217]. Колючие вопросы Марсден не забылись, и через пару месяцев Паунд написал статью в защиту поэзии, где явно чувствуется влияние Марсден. В «Серьезном художнике» Паунд утверждает, что художник «создает образ своего желания, ненависти и равнодушия с максимальной точностью»[218] и только изложение индивидуальных желаний способно пролить свет на человеческую сущность. Марсден опубликовала эту статью в 1913 году, и так началось их не слишком гладкое, но плодотворное сотрудничество. Когда Марсден сменила название журнала на The Egoist, Эзра Паунд это одобрил[219].

Способность Марсден объединять чистую поэзию с радикальной политикой открыла новый этап литературной карьеры Паунда. Статья, написанная для Марсден, стала исходной точкой этого этапа, поскольку именно тогда Паунд осознал, что самое главное в искусстве – особая энергетика. Образы вроде «на мокрой черной ветке лепестков» были точными и непосредственными, но при этом статичными, они не ухватывали динамизм жизни в ХХ веке. Через пару месяцев он подобрал слово для энергетики искусства: «ВОРОНКА, из которой, через которую и в которую постоянно выливаются идеи»[220]. Вортицизм стал имажизмом, в который вернули глаголы.

Основа вортицизма заключалась в том, что он обладал коллективной энергетикой. Он подпитывался не индивидуальной одаренностью, а набирающим силу вихрением таланта, и в идеале потом некий крайне энергичный стиль должен был собрать воедино все это движение. В июне 1914 года Эзра Паунд и Уиндем Льюис выпустили в свет толстенный 160-страничный журнал вортицистов увеличенного формата – название по диагонали пересекало обложку пурпурного цвета, и шрифт кричал: BLAST. «МЫ ВСЕГО ЛИШЬ ХОТИМ, ЧТОБЫ МИР ВЫЖИЛ, – заявляли вортицисты. – И почувствовать, как сквозь нас проливается его необузданная энергия»[221]. Вортицизм соединил в себе воинствующую победоносность Маринетти, радикализм суфражисток и индивидуалистический анархизм Доры Марсден. Blast был посвящен «ОТДЕЛЬНОМУ ЧЕЛОВЕКУ»[222], и в нем восхваляли суфражисток:

МЫ ВОСХИЩАЕМСЯ ВАШЕЙ ЭНЕРГИЕЙ.

ВЫ И ХУДОЖНИКИ – ЕДИНСТВЕННЫЕ

ОСТАВШИЕСЯ В АНГЛИИ ВЕЩИ (ВЫ ЖЕ

НЕ ПРОТИВ, ЧТОБЫ ВАС НАЗЫВАЛИ

ВЕЩАМИ?), В КОТОРЫХ ЕЩЕ ТЕПЛИТСЯ ЖИЗНЬ[223].

Все, что вортицисты намеревались уничтожить, печаталось особенно крупным шрифтом. Взорвем Британскую академию! Взорвем Анри Бергсона, почтовую службу и рыбий жир! Взорвем каждый год с 1837-го по 1900-й (правление королевы Виктории)! После перечисления уничтожений шло перечисление благословений. Благословим великие порты Англии! Благословим парикмахера («он за малую мзду борется с матерью-природой»[224])! Благословим французскую порнографию («могучего врага прогресса»[225])! Благословим Оливера Кромвеля и касторку! Благословим Джеймса Джойса!

Тогда, в январе 1914 года, Джойс откликнулся на письмо Паунда. Сам он находился в Триесте, средиземноморском порту, входившем в состав Австрийской империи, оттуда и отправил Паунду машинописную рукопись «Дублинцев», подробный отчет о своих неудачах с издателями и первую главу первого романа, «Портрет художника в юности». На протяжении десяти лет он писал слегка завуалированную автобиографию, и процесс этот оказался непредвиденно мучительным – в какой-то момент он даже швырнул тысячестраничную рукопись[226] в огонь (уцелела лишь половина быстро выхваченного из пламени романа)[227], а за «Дублинцев» взялся, скорее чтобы отвлечься. Потом он сильно переделал рукопись, добавив в дублинское уныние откровения художника, и, прочитав ее, Паунд тут же понял, что Джойс – из числа благословенных.

Главы «Портрета» он отправил в The Egoist сразу по получении и начал обдумывать, как бы оплатить Джойсу его работу, чтобы тот мог не тратить время на преподавание английского. Дотянувшись через всю Европу, Паунд сумел вовлечь Джойса в свою воронку. «Считается, что в прозе я разбираюсь плохо, – написал Паунд в ответ, – но, как по мне, роман у вас чертовски удачный»[228]. Причем роман от главы к главе становился все лучше. Конец «Портрета» представляет собой ряд дневниковых записей художника Стивена Дедала перед его бегством из Дублина в Париж. Последние страницы стали переходом к пространным необработанным внутренним монологам, которые Джойс пока еще только начал придумывать. Они были первыми многообещающими проблесками куда более крупного романа, воронка которого уже зарождалась у Джойса в голове.

4

Триест

Писать «Улисса» Джеймс Джойс начал на пороге войны, которая изменила представления человечества о масштабе. В июне в Сараево наемный убийца-серб с браунингом в руке приблизился к кортежу эрцгерцога Фердинанда, а к концу лета