Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

href="ch2-185.xhtml#id1849">[185]. Уинстона Черчилля избили на железнодорожной станции[186]. Пустующие дома, садовые павильоны и церкви сжигали[187]. В Вестминстерском аббатстве, в храмах, поездах, замках и домах взрывались бомбы. В Скотленд-Ярде даже приобрели фотоаппарат, чтобы фотографировать подозреваемых[188]. Все они оказались женщинами.

Самыми упертыми радикалами в Англии были суфражистки. Да, Палату лордов лишили некоторых прав, но британская политика продолжала отставать от культуры. Женщины получали университетские дипломы, отказывались от навязанных браков и обретали финансовую независимость. В 1911 году почти треть лондонской рабочей силы составляли женщины – на 22% больше, чем в предыдущее десятилетие[189]. Женщины стали играть в империи беспрецедентно важную роль и тут вдруг обнаружили, что не имеют права голоса в государственной политике.

Кампания суфражисток по борьбе за избирательные права вышла на новый уровень в 1905 году, когда они начали срывать заседания Либеральной партии. У суфражисток не было выбора – им пришлось силой пробиваться в демократические процессы, не ограничиваясь демонстрациями и плакатами «Право голоса – женщинам!». В 1910 году несколько сот женщин попытались взять парламент штурмом[190], но натолкнулись на жесткое сопротивление полиции и прохожих мужчин. Некоторые из нападавших получили травмы, две погибли. Когда началась волна голодовок среди заключенных-суфражисток, им стали надевать смирительные рубашки и с помощью воронок кормить через нос манной кашей. Как минимум одной разорвали носовую мембрану[191]. Возмущение общественности насильственным кормлением заставило парламент принять закон «Кошки-мышки», по которому объявившую голодовку разрешалось выпускать на свободу и помещать обратно под арест, как только она восстановится. Полицейские громили штабы суфражисток[192], перехватывали их письма, но голодовки продолжались, равно как и поджоги, битье окон и взрывы. Несколько суфражисток замышляли убийство премьер-министра[193].

Революционные настроения проникли и в лондонскую культуру. Первой приметой перемен стала выставка в галерее «Графтон» в 1910 году «Мане и постимпрессионисты». Постимпрессионистами тогда огульно называли поколение художников, которые в своих экспериментах отталкивались от творчества импрессионистов, таких как Моне и Ренуар. Посетители были строги в суждениях. «Восхитительное непотребство» и «полная порнография». На одной стене висел портрет мадам Сезанн – уплощенное лицо покрывали синеватые тени. Руки и платье вроде как не дописали – напрашивалась мысль, что муж ее не любит. Один посетитель так долго хохотал перед этой картиной, что его пришлось вывести[194].

Постимпрессионисты произвели такое смутное впечатление отчасти потому, что лондонцы еще не познакомились с импрессионизмом[195] – искусство Англии на несколько десятилетий отставало от моды. Надо сказать, что и выставка в галерее «Графтон» была достаточно невинной. На ней показывали много работ 1890-х годов[196]. Гоген и Сезанн уже умерли, Ван Гог двадцать лет как сошел в могилу, а два самых радикальных постимпрессиониста, Пикассо и Матисс, были почти не представлены. И все равно постимпрессионизм ощущался как предвестник общественных бурь – непрописанные руки жены Сезанна как бы сводили на нет многовековые достижения европейской цивилизации. «Прибегать ради "новизны" к манере ребенка или дикаря – значит действовать как анархист, который разрушает то, что не может изменить»[197], – писал один критик. Анархисты, суфражистки и постимпрессионисты вышли на бой с цивилизацией.

Зато для людей вроде Эзры Паунда выставка постимпрессионистов стала лишь своего рода доступным обывателю вариантом подпольной жизни искусства, которая кипела в ночных клубах и кабаре Сохо[198]. После полуночи, когда в лондонских пабах наливали по последней, художники собирались в таких заведениях, как «Пещера золотого тельца»[199] в конце переулочка рядом с Риджент-стрит, где над входом на склад торговца тканями светилась единственная электрическая лампочка. Постучав в дверь, допущенные и их друзья нагибались в проеме, скорее похожем на лаз, и спускались по деревянным ступенькам в большой подвал с голыми балками под потолком. Стены были расписаны гоблиноподобными фигурами в оранжевом и бордовом, выполняющими сложные гимнастические трюки. Посетителям «Золотого тельца» предлагали танцы испанских цыган, театр теней и поэтические чтения. На маленькой сцене сменялись певцы из кабаре и исполнители рэгтайма, подвыпившие парочки до рассвета танцевали тёрки-трот и банни-хаг, прижимаясь друг к другу грудью. Курили здесь даже женщины, а подолы их платьев заканчивались куда выше лодыжек.

Среди посетителей «Пещеры золотого тельца» был Филиппо Маринетти, глава итальянских футуристов, воспевавший насилие и динамизм, передавая их через эстетику шума и скорости. Когда он воспроизводил голосом взрывы снарядов и треск пулемета, на лбу у него вздувались вены[200]. В своем манифесте футуристы призывали к тотальному уничтожению культуры – мол, никакое будущее не придет, пока не сгорит прошлое: «Поджигайте же полки библиотек! Отводите каналы, чтоб затопить погреба музеев!.. О! пусть плывут по воле ветра славные полотна! Хватайте кирки и молотки! Взорвите фундаменты почтенных городов!»[201]

Разрушение культуры приняло буквальный характер, когда во всех музеях Лондона суфражистки повадились резать картины. В 1914 году Фрида Грэм зашла в Королевскую академию[202], вытащила спрятанный в муфте нож и располосовала портрет герцога Веллингтона. Другая женщина тяжелой тростью наделала дыр в венецианских полотнах из Национальной галереи[203]. Третья мясницким тесаком рассекла портрет Генри Джеймса кисти Джона Сингера Сарджента[204]. Стало ясно: пока женщины не получат избирательного права, покоя в Англии не будет. В сложные годы перед Первой мировой войной воевать средствами искусства оказалось весьма продуктивно. Для радикалов высокое искусство было прежде всего изобретением политиков, пропагандистским инструментом, оправдывавшим существование империи, поэтому атаки на музейную культуру были атаками на имперскую власть.

Отчетливее всего взаимоотношения между радикальной политикой и искусством воплотились в Доре Марсден, суфражистке-отступнице, которой предстояло радикализировать Эзру Паунда и опубликовать первый роман Джойса. В 1909 году Марсден возглавила марш 30 женщин к парламенту и была обвинена в нападении на полицейского, которого ударила своим плакатом (по ее словам – случайно)[205]. После месяца тюремного заключения Марсден сорвала заседание Либеральной партии, забросав депутатов металлическими шариками через стеклянную перегородку. За это ей дали еще два месяца тюрьмы[206]. Там она объявила голодовку, била окна камеры и срывала тюремную одежду – протестовала обнаженной. Ее насильно одели в смирительную рубашку, но Дора Марсден, ростом меньше метра пятидесяти, сумела вырваться[207].

Суфражистки регулярно устраивали протесты во время заседаний Либеральной партии. В 1909 году молодой Уинстон Черчилль выступал в Саутпорте, и здание было оцеплено полицией, чтобы Черчилль сумел собрать голоса в поддержку билля о бюджете, на который Палата лордов наложила вето. Когда он заявил, что лорды должны подчиниться мнению Палаты общин, поскольку та представляет волю электората, из люка в потолке раздался голос: «Но женщин-то она не представляет, мистер Черчилль!»[208] В зале раздался рев. Дора Марсден обхитрила охрану, спрятавшись накануне на тесном чердаке и просидев там всю ночь,