Читать книгу - "Японские писатели эпохи модерна о Достоевском - Китамура Тококу"

со дня смерти, были обнародованы его настоящее имя и подробности ранней жизни, что позволило полнее увидеть трагический и цельный путь этого талантливого автора.

Существует ли так называемая литература проказы, я не знаю, но даже если допустить, что такая литература существует, я не хотел бы создавать ничего подобного. Для меня литература существует только в единственном числе. Литература проказы, литература туберкулезников, пролетарская литература, буржуазная литература, или же литература действия, романтизм — названий у литературы, кажется, много, но я никак не могу поверить, что самой литературы может существовать больше одной. Когда литература становится средством, она уже делает первый шаг к падению. Даже различение поэзии и прозы кажется мне чем-то неестественным до неловкости.

Как бы то ни было, я на самом деле хочу читать Достоевского. Я считаю, что большого пути чистого реализма, кроме как у Достоевского, больше ни у кого нет.

Неудовлетворение, которое я всегда испытываю, читая работу Кобаяси Хидэо (1902–1983, японский писатель и критик — прим. ред) о Достоевском, кроется в его научной точности. Величие Достоевского, вероятно, растоптало бы такую точность. Поэтому, читая его работу о Достоевском, я всегда испытываю тревожное, опасное чувство. Тогда что же делать? Просто читать и сопереживать. Мне кажется, что великолепие работы французского критика о Достоевском заключается в том, что он выплескивает это сопереживание. Однако в этом отношении как критическая статья она намного уступает работе Кобаяси Хидэо. Здесь наиболее чистым критиком Достоевского должен быть человек, обладающий той же мыслительной структурой, что и он, способный вести ту же духовную жизнь, и к тому же обладающий самосознанием, позволяющим объективно наблюдать за самим собой.

«Зимнее убежище» Абэ Томодзи (1903–1973 — японский писатель, критик и общественный деятель — прим. ред) завершен. Слабость японской литературы время от времени становится проблемой, но вот ведь — стали появляться и такие замечательные романы. Это произведение, бесспорно, является крупным достижением японской литературы этого года. Жаль только, что автор не стал более смелым. И мое неудовлетворение кроется в японском характере этого романа. Если бы автор решительнее отбросил этот японский характер, как легко стало бы на душе! В заметках в «Литературном мире» он писал, что хочет исследовать дальнейшую судьбу Така, но мне-то что — хоть в тюрьму садись, хоть умирай, мне все равно. Мне нужен главный герой. Автор должен был сильнее бить своего героя. Должен был сильнее его распекать. Можно было бы даже, скажем, бросить его в лепрозорий. Несмотря на то, что он столько всего чувствует, страдает от избытка рефлексии, он не пытается вырваться из нигилизма — как ни думай, это злит. Потому что автор его не бьет как следует. Поэтому в этом герое нет ни роста, ни развития, он точно такой же человек, как Кирисима Камон. Камон действует под влиянием импульса, как ребенок, а герой под влиянием импульса только рефлексирует. Поэтому Камон и герой, хоть и кажутся совершенно разными, на самом деле совершенно одинаковы. Разница лишь в том, что Камон совершает физические действия, а герой совершает психологическую рефлексию (может быть, это и нельзя назвать действием). Поэтому и герой, и Камон — люди старого типа. О сверхсознании говорят как о чем-то новом, но это уже старая, покрытая плесенью ветошь.

Что такое новый человек? Что это за человек? Это человек, который с помощью разума выстраивает свой характер. Со времен Шекспира характер человека казался чем-то незыблемым, но на самом деле нигде не было характера в истинном смысле этого слова. Были просто склонности. Это были, по сути, не люди, а животные. Просто животные с разной окраской шерсти. Даже среди собак есть спокойные и послушные, а есть раздражительные. Есть умные, есть глупые. Вот точно так же и люди были всего лишь животными. Теперь человек должен сделать шаг вперед от животного.

Среди бесчисленного множества персонажей, изображенных в современной литературе, есть только один человек. А именно — Николай Ставрогин.

Чтобы построить свой характер, мы прежде всего должны отбросить прочь то японское, что есть внутри нас. Национальное сознание, любовь к ближнему, бог, религия — все это в первую очередь следует растоптать. Даже науку нельзя делать предметом обсуждения.

(Не закончено)

1936

Хагивара Сакутаро. Когда я впервые прочитал Достоевского

Об авторе: Хагивара Сакутаро (1886–1942) — японский поэт и эссеист, считающийся одним из величайших реформаторов японской поэзии XX века.

Хагивара отказался от традиционных поэтических форм и классического литературного языка, обратившись к живому разговорному языку и свободному стиху. Его поэзия отличается уникальным сочетанием лирической нежности и почти патологической откровенности в изображении внутреннего мира, страхов, желаний и душевных терзаний.

Данное эссе вышло в сборнике «О вине», Ridero, 2025.

Впервые я прочитал Достоевского, когда мне было лет двадцать семь-двадцать восемь. До этого западную литературу я знал в основном по По и Ницше. Читал также немного Толстого, но он мне как-то не подошел, не запомнился, и я пробежал его поверхностно. Книги, которые действительно проникли в меня, повлияли на меня впоследствии и сформировали мой литературный склад, — это По, Ницше и, конечно, Достоевский. У По я учился «поэзии», у Ницше — «философии», у Достоевского — «психологии».

Когда я читал Достоевского, как раз вовсю действовала группа «Белая берёза», и гуманизм был в моде. Эти люди из «Берёзы» ставили Толстого и Достоевского рядом, поклоняясь им как двум великим божествам литературы. И я впервые узнал имя Достоевского и получил повод прочитать его произведения именно благодаря им. Однако после прочтения я стал презирать литературные взгляды членов группы «Белая берёза». Потому что романы Достоевского и Толстого по духу — совершенно противоположные вещи, две крайности мироздания, где любовь к одному исключает любовь к другому. Для меня героизм членов этой группы, которые на одном лишь сентиментальном гуманизме поклонялись обоим без разбора, казался ребяческим и поверхностным.

Первым романом Достоевского, который я прочитал, были, конечно, «Братья Карамазовы». Конечно, в переводе, но он потряс меня до глубины души. Я проглотил этот огромный роман за двое суток, читая без остановки, а потом очнулся, словно от сна. Насколько глубоко он тогда меня тронул, видно по бесчисленным карандашным пометкам и красным подчеркиваниям на страницах той книги — даже сейчас, когда я беру её в руки, меня охватывают свежие воспоминания. И Иван, и Дмитрий, все персонажи были удивительны, но особенно — этот жуткий слабоумный лакей и мистическое религиозное видение старца Зосимы.

Следующей книгой стал роман «Преступление и наказание». Он потряс меня даже сильнее, чем «Карамазовы». Психология и поступки