Читать книгу - "Японские писатели эпохи модерна о Достоевском - Китамура Тококу"

говорилось ранее, природа критического духа заключается в прорыве всех преград и постоянном неуклонном движении вперед. То есть это дух прорыва. Дух прорыва остановился перед силой материи потому, что стала невозможна вера в возможность будущего. То есть потому, что стала невозможна вера в бесконечную творческую силу, дремлющую в критическом духе — в человеческую волю. Достоевский и Верлен смогли поверить в творческую силу жизни потому, что верили: в глубине человеческой природы таится сила, способная прорваться сквозь любые преграды. У них глубокий критический дух был непосредственно любовью и верой в жизнь, верой в бесконечную творческую силу жизни.

Мы должны избегать недоразумений относительно самой действительности. Действительность, конечно, означает не только чувственную, материальную реальность. Истинная природа действительности есть не что иное как сама человеческая природа. Не что иное как сама человеческая жизнь. Живая, движущаяся, текучая человеческая жизнь, весь поток жизнедеятельности — вот что такое действительность. И плоть, и дух, и материя, и душа, и смерть, и жизнь — все течет в хаотическом смешении и сложном переплетении. Следовательно, действительность отнюдь не есть нечто неподвижное. Ее сущность — непрестанное изменение. Критикуя, разрушая, прорывая, творя, увеличивая, наполняя, напрягаясь, она постоянно изменяется, эволюционирует и не знает остановки. То есть это поток жизни. Жизнь, находящая, схватывающая, рождающая индивидуальность — вот что такое конкретная действительность.

Обличение действительности, само собой разумеется, есть проявление критического духа. Но истинный критический дух не должен ограничиваться лишь обличением действительности. Если критический дух — это стремление прорвать случайно застоявшееся течение в текучей действительности, то его подлинным намерением, помимо обличения застоя действительности, должно быть ускорение будущего течения. Мы должны скорее прорывать, чем обнажать. Скорее идти вперед, чем бить. Если можно условно сказать, что французские писатели не столько ранят действительность, сколько не прикрывают ее, то о русских писателях, пожалуй, можно сказать, что они не столько не прикрывают, сколько ранят ее. Французские писатели в целом стремятся острым критическим умом докопаться до сути действительности. Они испытывают глубокий интерес к самому докопыванию. Русские же писатели в целом стремятся глубокой любовью познать всю действительность. Прикоснуться к истинной жизни, не искажая и не искривляя ее. Можно сказать, что здесь есть различие между духом, который копает, чтобы знать, и духом, который хочет знать, чтобы любить. Если позволительно такое грубое сравнение, мы должны знать, чтобы любить, и копать, чтобы знать, любя. И это копание одновременно должно быть нащупыванием ценности человеческой природы. В этом и заключается проявление нового творческого духа.

Однако критиковать легко, творить же чрезвычайно трудно. Разрушать и обличать, кажется, может и тот, кто ищет минутного удовольствия. Вот почему появилось так много подражателей и последователей реализма, или натурализма. Но родить новую жизнь после разрушения, верить в кипение жизни после обличения — это нелегко. Прежде чем верить и любить, мы должны обладать силой, способной верить и любить. Мы должны обладать не сопротивлением жизни, а полнотой жизни. Обладать не силой толчка, а силой даяния и объятия. Прежде всего, нужна сила любить и верить в самого себя, а не в кого-то другого. Сила жизни бесконечна, сила творчества бесконечна. Следовательно, мы не можем воочию увидеть всю эту силу. Нельзя сначала увидеть, а потом поверить. Нам не остается ничего, кроме как самому иметь эту силу внутри себя, наполнять ею себя изнутри и чувствовать ее внутри себя. Не остается ничего, кроме как самому чувствовать внутри себя кипение жизни, чувствовать внутри себя ее бурление. Только по неудержимому, не могущему не быть, извержению жизни, по бесконечному истечению жизни можно верить в кипение некой бесконечной силы. Короче, нам не остается ничего, кроме как чувствовать внутри себя рождающую силу и верить в нее.

Безграничная рождающая сила — это великая тайна для человека. И в то же время великое откровение. Великое молчание и в то же время величайшая поэзия. Молчание и слово, сокрытие и явление, бесконечное и конечное — все едино. Когда бесконечная сила, обретая форму, является среди людей, обладающих формой, мы называем это творчеством. Тогда мы чувствуем, что через посредство конечной формы соприкасаемся и достигаем бесконечной жизни. В конечной, неподвижной материи мы чувствуем пульсацию бесконечной жизни. Мы впервые можем смутно различить свет бесконечной жизни и бесконечной любви-веры. Мир видимый перестает быть единственной нашей действительностью. Мир невидимый перестает быть сном. Тайна перестает быть страхом и непостижимостью, она становится не чем иным, как ощущением силы самой жизни. Тогда мы впервые становимся истинными людьми. Людьми, способными истинно верить в Бога и любить дьявола. Верить в эту бесконечную силу жизни, обладать этой бесконечной рождающей силой — вот подлинный смысл духа критики и творчества. Истинная критика и истинное творчество должны быть едины. Бесконечная творческая сила, основанная на глубокой критике, глубокое слияние сил критики и творчества — вот что такое дух символизма и в жизни, и в искусстве. Мы должны прежде всего идти вперед, веря в эту возможность будущего.

1915

Катагами Нобуру. О Достоевском

В характере каждого человека всегда есть те или иные противоречия. И из-за этих противоречий он в той или иной степени страдает и мучается. И хотя, конечно, чем сильнее муки от этих противоречий, тем труднее достичь искомого единства, в то же время можно сказать, что великие противоречия предполагают и великое единство. Счастье или несчастье человеческой жизни определяется не величиной противоречий характера, а тем, насколько успешно эти противоречия преодолеваются и объединяются по мере движения жизни. Величие человека также зависит от того, насколько мощная сила личности, способная объединить эти противоречия, скрыта в их глубине. Такого человека, как Толстой, в этом смысле можно назвать несчастным, но он был великим человеком. Сила, позволившая ему выдержать столь долгие и сильные страдания, лучше всего говорит о его величии, помимо всех его дел, сочинений и всего проявленного вовне.

Достоевский же в этом отношении был скорее человеком счастливым. Хотя его жизнь была полна страданий из-за несчастий, бедствий, нищеты и болезней, всё это для него не было подлинным несчастьем, достойным такого названия. Его болезни, бедность и лишения отчасти проистекали из обстоятельств, от него не зависящих, но можно сказать, что почти все они были им же самим и навлечены. Можно сказать, что в значительной мере они были порождены его собственным характером. Он был человеком, ведущим жизнь беспорядочную, полную невоздержанности и пагубных пристрастий. В его характере был какой-то глубокий, бездонный изъян. В его характере словно бы имелась где-то пустота, провал, и, стоило коснуться этого