Читать книгу - "Японские писатели эпохи модерна о Достоевском - Китамура Тококу"

Слова «верить в возможность будущего» с одной стороны, включают в себя критику настоящего. Без критики настоящего вера в возможность будущего лишена смысла. Но и критика настоящего, бессистемная и лишенная веры в возможность будущего, также лишена смысла. Природа критического духа — постоянно и неуклонно двигаться вперед. Критика должна применяться к непосредственно данным фактам настоящего и в то же время, как их продолжение, предполагает движение вперед, к возможности будущего. Истинный смысл критического духа заключается в том, чтобы, исходя из настоящего, двигаться вперед к возможности будущего. Критический дух в этом смысле является одновременно и подлинно реальным духом, и подлинно идеальным духом. Ибсен, несомненно, обладал и реальным духом в этом смысле, и вместе с ним идеальным духом в этом смысле. Однако в его пьесах относительно так называемой возможности будущего представлены лишь чрезвычайно смутные намеки. Когда мы читаем пьесы Ибсена в хронологическом порядке, мы не можем не испытать щемящего чувства, обнаружив, что даже в последней — «Когда мы, мертвые, пробуждаемся» — он так и не нашел того, что искал всю жизнь, нигде в Третьем царстве. Эти проблемы, принимающие различные формы — личная воля и судьба или общество, любовь и дело, — все они, требуя решения, так и остаются нерешенными. В его ниспровержении кумиров, конечно, всегда была заложена вера в возможность будущего, однако даже Ибсен не смог ясно указать путь, которым можно было бы достичь этой возможности будущего.

IV

Признание неодолимой силы материи стремилось почти до крайности стеснить и подавить деятельность человеческой воли. Однако человеческая природа в конце концов не могла долго выносить этого. И смирение, и бегство, и упоение иллюзиями — все это, в сущности, было лишь временным самообманом. Мы, пусть даже и не в полной мере, не можем не расширять собственными силами возможности и сферу нашей жизненной деятельности. Мы не можем удовлетворяться лишь скудным сохранением и осознанием своей жизни. Мы должны собственными силами, увеличивая эти силы, осуществлять новое творчество. Мы должны создавать свою жизнь путем извержения своей жизненной силы, путем истечения своей жизни. Мы должны, сжигая дотла светильник своей жизни, одновременно создавать новый, сильный свет и двигаться вперед. Наша жизнедеятельность должна быть одновременно и самосжиганием, и истечением нового жизненного масла. Короче говоря, нельзя прирастать к нынешней жизни, нельзя топать ногами по незыблемой почве действительности. Нужно верить в кипение будущей жизни и уметь любить наличную действительность. Когда мы покорялись силе материи, мы были лишь объектом ее слепой деятельности. Мы снова должны стать хозяевами жизнедеятельности. Мы сами должны быть самим сопротивлением жизни. Мы сами снова должны быть творцами жизни. Мы снова должны быть способны поверить в безграничность своей собственной рождающей силы. Лишь основав жизнь на вере в свою бесконечную творческую силу, мы сможем заново создать свою свободную жизнь. Верить в бесконечность своей творческой силы — значит верить в возможность будущего. И далее, верить в бесконечность своей творческой силы — значит без колебаний любить и доверять человеческой природе. Значит, не колеблясь, любить и доверять силе и свету человеческой природы. То есть это есть напряженная, сильная любовь и вера в самую жизнь.

Среди французских поэтов-символистов Верлен прожил, пожалуй, самую насыщенную и самую полную жизнь. В каждое мгновение он отдавал жизни столько, сколько мог отдать, и поглощал жизни столько, сколько мог поглотить. Жизнь его не обязательно была радостной. Не обязательно была так называемым счастьем. Но жизнь его была жизнью энергии. Он не был пассивен по отношению к ней. Не был он и колеблющимся или нерешительным. Он отдавал, как отдавала ему жизненная сила, принимал, как принимала она, и жил жизнью пульсации жизненной силы. Он никогда не говорил о судьбе. Он никогда не был из тех, кто трепещет перед судьбой. Однако и он говорил, что любовь человеческая — это одновременно и восторг, и отчаяние. Он скорбел о чем-то холодном и неодолимом в глубине души. И все же этот факт не отменяет того, что он, испытывая эту скорбь, все же верил в силу жизни.

Достоевский — чисто русский реалист, рожденный из русской среды. Он обладал и сердцем святого, и сердцем дьявола. Сердце его было сердцем святого, понимающего дьявола. Он знал уродство, жестокость, зверство, слабоумие, низость действительности — всю эту темную жизнь, и в то же время в самой этой темной жизни он видел негасимо сияющий свет. Он чувствовал глубокую скорбь по поводу зла. И желал из зла, то есть из смерти, воскресить добро, то есть жизнь. Желал силой широкой и глубокой любви и страсти возвысить жизнь. Он мог чувствовать глубокую скорбь познавшего истину, скорбь о том, что люди не вместе с ним причастны к истине. Когда его сердце наполнялось этой сильной гордостью и глубокой скорбью, он воистину был святым, понимающим дьявола. Его глубокая и широкая симпатия была не обычным сочувствием или человечностью. В обычной человечности нет выбора ценности. По крайней мере, ей недостает нахождения ценности в объекте, которому сочувствуют. Симпатия, не признающая ценности объекта, впадает в сентиментальное мелководье и узость. Лишь благодаря симпатии, признающей ценность, мы можем впервые заставить пульсировать жизнь объекта. Впервые оживить объект. Глубокая и широкая симпатия Достоевского была симпатией, способной заставить пульсировать жизнь.

Ни Верлен, ни Достоевский не были людьми, удовлетворявшимися созерцанием действительности. Людьми, которые ограничивались пристальным разглядыванием имеющегося положения вещей. Оба они в том, что казалось неизменным и неподвижным, признавали изменение и выводили на свет само течение жизни. Желая и веря в кипение, свободу и освобождение жизни, они и на унылых темных дорогах не забывали взирать на свет «белого дня, реющего в полдень». Они верили в силу собственной жизни, верили в любовь человеческую. Они верили в нерушимую рождающую силу человеческой природы. Они верили, что силой бесконечного творчества можно достичь высшей жизни человека, жизни, верящей в Бога. Они вполне верили в возможность будущего и черпали в ней свои силы.

V

Нельзя упускать из виду, что вера Достоевского и Верлена в бесконечную творческую силу жизни поистине зародилась из глубокого критического духа. Глубокий критический дух Ибсена заставил его после разрушения поверить в возможность будущего. Однако следует сказать, что сила Ибсена заключается, пожалуй, не столько в том, что он заставляет нас сильно верить в возможность будущего, сколько в том, что он осуществляет разрушение настоящего ради возможности будущего. В Ибсене как ниспровергателе кумиров уже можно было признать глубокий критический дух, то есть веру в возможность будущего, но у Достоевского и Верлена он виден еще яснее. Как уже неоднократно