Читать книгу - "Японские писатели эпохи модерна о Достоевском - Китамура Тококу"

вопроса заключается скорее в этой определенной неопределенности, в этом содрогании, подобном дрожанию тетивы перед выстрелом, в этом предельном сосредоточении мысли.

Первое, чувство вины, — это наследие «Преступления и наказания» и «Братьев Карамазовых» Достоевского, то есть наследие России. Второе, чувство, порождаемое структурой суждения, — это наследие Америки, идущее от По. Оба являются внутренними сторонами бытия, но в разных формах.

Детективный роман всегда несет в себе подобные экзистенциальные чувства. И можно считать, что он близко соприкасается с современностью в том смысле, что это — реалистическая мечта и мечтательный реализм. Здесь происходит математизация сознания вины. То, что все детективные произведения постепенно переходят к коллективному, организованному интересу, то есть переход от «денег» к «организации», по-видимому, показывает, что это чувство становится всё более обостренным. То, что сбежавшая интеллигенция развеивает свою меланхолию за чтением детективных романов, возможно, даже является знаковым симптомом эпохи, требующей осмысления (Besinnende Zeit).

1930

Сакагути Анго. Достоевский и Бальзак

Об авторе: Сакагути Анго (1906–1955) — японский писатель, эссеист и критик, одна из самых ярких и противоречивых фигур японской литературы XX века. Член декадентской группы Бурайха. Послевоенное творчество Сакагути Анго включает повести и рассказы, действие которых часто разворачивается в разоренном Токио. Его герои — маргиналы, воры, проститутки, люди, отвергнутые обществом, — в своей низменности и падении парадоксальным образом сохраняют человечность и достоинство. Помимо серьезной прозы, Сакагути писал детективы и юмористические рассказы, работал сценаристом. Стиль Сакагути — стремительный, ироничный, парадоксальный — оказал огромное влияние на японскую литературу. Это и другие эссе ранее выходили в его сборнике «Сладкое и горькое», Ridero, 2026.

Я считаю, что существует два вида прозы; условно назовём один — роман, а другой — сочинение.

Качество прозы как романа вообще не связано с так называемым слогом — тем, что в просторечии зовётся «хорошим» или «плохим» письмом. То, что именуют «хорошим слогом», часто заключается в том, что там, где следует писать «право», в угоду звучанию слов пишут «лево», — таким вещам в романе не место. В японской литературе, находящейся под влиянием китайской классической прозы, этот порок весьма распространён.

Проза как роман определяется методом, подходом, глубиной наблюдения за человеком и тому подобным, и вместе с этим должна оцениваться независимо от того, насколько слог внешне отточен или гармоничен, это не влияет на изначальную ценность романа как такового. Вместо того чтобы шлифовать внешнюю форму слога, ей надлежит быть такой, чтобы безжалостно «выплёскивать» на страницы то, что должно быть написано.

В февральском номере «Фудзин корон», если не ошибаюсь, я читал, как госпожа Сасаки Фуса (1897–1949, японская писательница — прим. ред) в своей статье о романах Голсуорси писала, говоря о «да» и «нет» человека, что за ними стоит сотня сложностей, есть тень и изнанка, и утверждала, что наиболее точно выразить эти трудные нюансы способен именно Голсуорси; когда же позднее я читал романы этого автора, я осознал, насколько это утверждение верно, и восхитился. Однако с тем, что именно поэтому романы Голсуорси являются шедеврами, я не вполне согласен.

Я говорил, что глубина наблюдений автора, его подход и прочее определяют ценность прозы как романа, но, думается, даже если отдельные наблюдения точны, общая ценность романа — это нечто иное.

Я считаю, что роман — это лекарство и игрушка, с которыми человек играет, сопротивляясь или покоряясь своей неисцелимой, вечной «судьбе» (перед лицом вечной судьбы и сопротивление, и покорность суть одно). Лоно романа лежит в глубинах судьбы, насквозь пронзённой извечными комедиями и трагедиями, которые мы не в силах изменить. Есть смех, смеяться которым не хочется, есть слёзы, плакать которыми не хочется. Разве в причудливом человеческом мире даже смерть не может стать радостью? Даже то, чего ты не знаешь, по случайности можешь оказаться тем, что знаешь, и даже прекрасно зная, можешь чего-то и не ведать. Роман рождается из безбрежного и безграничного утверждения, обращённого к этой печальной блуждающей планете, управляемой столь причудливым движением, к человеку-судьбе, и одновременно завершается безбрежным и безграничным волнением, вмещающим в себя все противоречия, закономерности и хаос человека-судьбы.

Я верю, что роман — это книга волнения.

Я считаю, что роман должен начинаться с глубокого прозрения и завершаться великим волнением. Роман — это не то, о чём следует судить по одному меткому описанию, по одному удачному эпизоду. В то же время, произведение, в котором каждая строчка блистает выдающимися прозрениями, но в целом не оставляет глубокого впечатления, не может быть названо шедевром.

Шекспир, Гоголь, Гёте, Бальзак, Стендаль, Достоевский, Чехов, По — любимых мною писателей немало. Но в последнее время я читаю в основном Достоевского и Бальзака.

Недавно я прочёл «Кузину Бетту» Бальзака и был восхищён до слёз головокружительным развитием действия, теми поступками, которые скупая старая дева, ставшая рабой любви, совершает один за другим. Персонажи, раскинутые, как сеть, выявляются благодаря дьявольской проницательности и пускаются в пляс, более реальный, чем сама реальность, пронизывая ячейки этой сети.

В романе я не люблю объяснений. Я считаю, что поступок — это всегда неумолимый факт, и именно в цепи от поступка к поступку проявляется подлинный облик персонажа. В человеческом сердце сокрыта бесконечная возможность. Человек всегда совершает один поступок из бесчисленного множества, и любое объяснение этого неизбежно потребует в чём-то подтасовки. Я не думаю, что это вообще можно до конца объяснить.

Более того, я полагаю, что способности человека, отягощённого этой непостижимой судьбой, позволяют ему в конечном счёте коснуться самых глубин лишь через намёк, то есть через чувствование, тогда как объяснение — это занятие куда более низменное и лишённое аромата. Оружием, которое следует считать золотым правилом искусства, является именно то, как искусно намекнуть; разве не следует, тщательно просчитав все способности читателя — и чувства, и разум, — и определив, что если написать так, то он наверняка почувствует именно это, — создавать описания с широкой амплитудой колебаний?

В общем, не бывает так, что человек с такими-то и секими чертами характера поступит так-то и так-то. Даже если дать одному и тому же субъекту одни и те же условия, нельзя сказать, что по случайному стечению обстоятельств он не совершит противоположного поступка. Соответственно, разве не следует, чтобы в наших романах окончательное суждение о том, что же это за тип, выносилось лишь в конце книги, на основе совершённых им поступков?

Когда читаешь романы Бальзака и Достоевского, поражаешься тому, как персонажи совершают свои поступки поистине точно и из такой глубины, столь укоренённой, что кажется ещё более истинной, чем сама истина. В них нет