Читать книгу - "Японские писатели эпохи модерна о Достоевском - Китамура Тококу"

традиционному для Японии спиритуализму, который всегда таков, я хочу сказать пару слов против этого распространённого убеждения.

Само собой разумеется, что вина писателя в том, что его заставляют писать бульварные романы для журналов, и он может создавать только их. Около половины шедевров всех времён были созданы в ответ на вульгарные требования журналов и газет, а также из-за финансовых нужд самого автора — мотивация и творчество суть разные вещи. Шедевры Чехова были начаты с неохотой, чтобы уложиться в жёсткие сроки, установленные владельцами театров; Бальзак писал запоем просто ради развлечения; Достоевский, уступая требованиям читателей, изменил даже характер Ставрогина.

Кроме того, многие вдохновения начинаются с подражания и затем перерастают в самобытное творчество; чистый писатель благословлён небесным даром обращать вульгарные сделки в свою пользу, превращая их в самобытное творчество, в открытие своего «я».

На самом деле, свобода — это тяжкое бремя; когда тебе говорят: «Пиши шедевры, как хочешь», — это, наоборот, ставит в тупик, а когда предлагают: «Не попробовать ли тебе написать такую-то вещь на таких-то условиях?» — это легко становится толчком к неожиданной для самого себя активности. Поэтому популярные литераторы, имеющие множество вульгарных соблазнов извне, находятся в условиях, скорее благоприятствующих созданию шедевров, и те внешние обстоятельства, из-за которых я не смог написать «нечто получше», — не в этом.

Когда у человека упадок духа, он становится ни на что не способен. Говорят, что исход борьбы непредсказуем как вода; если у борца появляется привычка проигрывать, то даже великий ёкодзуна начинает бестолково проигрывать, и даже в более интеллектуальных играх, как го и сёги, где есть время на полное обдумывание, после долгих размышлений можно, наоборот, совершить роковой ход. Это и есть внешние обстоятельства.

Достоевский в двадцать пять лет написал шедевр «Бедные люди» и был сразу признан, но затем, столкнувшись с контратакой и замалчиванием критиков, впал в уныние и вплоть до сорока лет писал исключительно пустяковые вещи. Иными словами, он попал в лапы демона свободы и блуждал впотьмах — это лабиринт. Когда человек впадает в уныние, он лишь блуждает, и даже имеющиеся способности ничем не могут помочь.

У Достоевского между двадцатью шестью и сорока годами не было отсутствия способности написать «нечто получше», он утратил условия для писания. В поздние годы, став популярным автором, Достоевский, отвечая на вульгарные запросы, полностью раскрывал свои возможности. Человеческие силы ненадёжны.

В отличие от совершенно неизвестного писателя, который погружается в романы, питая надежды на будущее, для того, кто уже как-то зарабатывал на жизнь пером, становится мрачно, когда его рукописи перестают продаваться и даже написанное не приносит денег, и, впав в такое уныние, он уже ни на что не годен.

Писать или не писать, способен ли ты на настоящую работу или нет — корень этой проблемы лежит именно в этих материальных вещах, и говорить, как Таками-кун, что нельзя сетовать на себя или проклинать внешние обстоятельства, мол, что за упадничество, что за декадентство, — это не проблема духа.

Как бы то ни было, если нет перспективы, что твой труд станет товаром и будет приносить деньги, ты лишь впадаешь в уныние, и, даже изводя себя, не сможешь написать ничего путного. Речь не о том, приносили ли деньги повести эпохи Хэйан или нет — та эпоха и современность различны. В наше время — да.

Японские моралисты говорят: делай добросовестную работу, перед небом и землёй не стыдясь, независимо от того, приносит ли она деньги или нет; или: хлебай похлёбку, вкладывай душу и усердствуй в искусстве, не нуждаясь ни в славе, ни в деньгах — словно это разговоры о самом духе. То же и с искусством: восхваляя «характер мастера», они опять же говорят, будто слава и деньги — нечто нечистое и порочное.

Чистота искусства заключается не в этом; необходима внешняя сила, условие, которое давало бы сердцу стимул. Это не вопрос художественного таланта, а того, что человеческое сердце и силы по своей природе хрупки и ненадёжны.

У каждого человека есть самолюбие. Оно есть даже у отставших. Но это всего лишь совершенно бесплодное, пустое самолюбие, и оно является лишь хрупкой опорой для жизни, ибо без него не остаётся ничего, кроме как повеситься. Даже такой великий гений, как Достоевский, обрёл «действительную» уверенность в своём таланте лишь потому, что люди признали его дарование; в период невзгод Достоевский, хоть и обладал сильным самолюбием, не имел подлинной уверенности, и потому лишь подражал другим и не мог написать ничего путного.

Японская литература до сих пор остаётся низменной, находясь под властью призрачного спиритуализма, словно заклинания — хлебать похлёбку и уповать на дух, или сетовать на себя — это декадентство (именно это я и называю низменностью), — и газеты с журналами в своих подходах к литературе не осознают практических средств, которые давали бы писателю подлинный стимул и заставляли бы писать шедевры. Впрочем, поскольку и сами писатели не осознают этого и думают, что если они просто усядутся как следует, то смогут создать любой шедевр, это отчасти понятно.

Шедевр можно создать, напевая и набрасывая что попало; подойдёт любая, даже самая вульгарная сделка. Просто, если ты обнаружил талант писателя, делай ставку. Трать деньги. Обеспечь писателю достойную жизнь (не на похлёбке!). Если у автора будет стимул в сердце, то, протрезвев от опьянения, он резко вскочит, схватит перо и тут же, будь то закусочная, гостиница для свиданий или пустырь на пепелище, напишет шедевр. Литература — это примерно так и есть.

1947

Ходзё Тамио. Заметки

Об авторе: Ходзё Тамио (1914–1937) — японский писатель, чье творчество стало ярким и трагическим свидетельством жизни больных проказой в Японии первой половины XX века. Литературный талант Ходзё проявился рано. Уже в 18 лет он издавал собственный литературный журнал и был поглощен чтением Достоевского и Кавабаты Ясунари.

В возрасте 19 лет у Ходзё диагностировали проказу. В апреле 1933 года он добровольно поступил в лепрозорий Дзэнсё в Токио — учреждение, предназначенное для пожизненной изоляции пациентов. Из больницы он начал переписку с писателем Кавабатой Ясунари, который высоко оценил его дар и стал его наставником.

За полтора года до смерти, несмотря на стремительно ухудшающееся здоровье, Ходзё создал девять рассказов, шестнадцать эссе и вел дневники. Все его произведения пронизаны темой проказы, но выходят далеко за ее пределы, исследуя общечеловеческие вопросы жизни, смерти и достоинства. Скончался утром 5 декабря 1937 года в возрасте 23 лет.

Долгое время настоящая биография писателя была скрыта, чтобы оградить его семью от дискриминации. Лишь в 2014 году, к 80-летию