Читать книгу - "Русский мотор - Виктор Гросов"

ответил, что после решения по заводу выберет время. Я хотел возразить, но слишком хорошо помнил собственные обещания такого рода.

Весной Анне сделали тяжелую операцию. Я узнал о ней заранее, однако ожидание оказалось хуже всего, что успел представить. В день операции сидел возле телефона, несколько раз подходил к окну и возвращался, когда слышал шаги. Алексей приехал еще утром и остался, хотя я дважды предложил ему заняться своими делами.

Из больницы сообщили, что операция закончена, дальнейшее состояние будут наблюдать. Я попросил повторить слова врача, потом еще долго расспрашивал о том, что значит каждое из них. Хотел ехать немедленно и согласился дождаться разрешения на посещение только после того, как сам поговорил с лечащим врачом.

Анна восстанавливалась тяжело. Уставала от коротких разговоров, сердилась на слабость и пыталась интересоваться работой раньше, чем могла уверенно пройти по комнате. Когда мне позволили приехать, я сел возле кровати и сперва говорил о погоде, потому что все приготовленные слова показались беспомощными. Дочь посмотрела на меня, взяла за руку и попросила рассказать, что Павел опять собирается строить.

Я объяснял медленно, следя, как она слушает. Через несколько минут заметил усталость и умолк. Анна попросила продолжить в следующий раз, а я тут же спросил, когда можно будет приехать снова. По дороге домой все вспоминал ее пальцы: прежде она крепко держала мою руку, теперь едва сжимала. Злился, что дочь, всю жизнь лечившую людей, приходится оставлять в больнице, и никак не мог устроиться на сиденье.

Летом ей стало лучше, но возвращение к обычной жизни откладывалось. Я получал короткие письма, расспрашивал внуков, просил передавать только то, что сказали врачи. Иногда пытался угадывать по почерку, насколько она окрепла, пока Алексей не объяснил, что часть писем дочь диктует. После этого я стал звонить чаще, хотя длинный разговор утомлял нас обоих.

Алексей в это время заканчивал семейную историю. Привозил главы, оставлял вопросы, сравнивал мои рассказы с письмами и записями работников. Некоторые подробности я вспоминал сразу, другие приходилось восстанавливать по нескольким источникам. Однажды сын прочел описание первого заводского двора, и я поправил место ворот: так стояло в позднем плане, а в девяносто пятом въезжали с другой стороны.

Мы достали рисунок Елизаветы и старую опись. Я показал, где находился сарай, куда ставили экипаж, откуда Михаил выбегал открывать ворота. Алексей отмечал все на отдельном листе. Мне хотелось, чтобы он успел дописать эти страницы, пока еще можно спросить; в то же время читать готовый рассказ о собственной жизни было странно, и я все просил принести продолжение позже.

Поздней осенью я сильно ослаб. Подолгу спал днем, иногда просыпался раньше рассвета и звал, чтобы помогли сесть. В доме постоянно кто-нибудь оставался. Павел перенес несколько встреч, Алексей работал в соседней комнате, Анна звонила сама, когда хватало сил.

В один из последних вечеров я попросил принести письмо дочери. Алексей прочел, что она снова ходит по саду и надеется понемногу вернуться к занятиям. Я спросил, действительно ли ей разрешили работать, и сын пообещал уточнить. Затем я поинтересовался бразильским договором: совет еще обсуждал порядок строительства, окончательное решение ожидали на следующей неделе.

Я хотел увидеть новые расчеты и следующую главу книги. Алексей предложил отложить до утра, поправил подушку и некоторое время сидел рядом, пока я отдыхал. Я открыл глаза, попросил оставить на столе записную книжку в коричневом переплете и сказал, что завтра нужно будет позвонить Анне пораньше, пока она бодрая.

Ночью возле меня остался Павел. Я различал сына в свете настольной лампы, видел седую голову, очки, лежавшие поверх бумаг. Хотел сказать, чтобы тот тоже поспал, но дыхания хватило лишь на несколько слов. Павел сразу придвинулся, взял меня за руку и наклонился ближе.

Я еще чувствовал прикосновение. Потом перестал различать комнату, и на какое-то время осталось только усилие, с которым я пытался вдохнуть. К рассвету мое дыхание прекратилось. Врач выслушал сердце, медленно выпрямился и негромко обратился к Павлу.

Я лежал на боку, упираясь щекой во что-то твердое и холодное. В груди болело так сильно, что первый вдох оборвался; я попробовал поднести руку к лицу и увидел широкую кисть с давно знакомой припухлостью возле большого пальца. Совсем рядом стоял бетонный простенок, за которым слышались быстрые шаги.

— Слышишь меня? — Кто-то присел возле меня, заслонив свет.

Я попытался повернуться к голосу, все еще ожидая увидеть Павла. Надо мной склонился кто-то смутно знакомый.

Эпилог

Февраль — июнь 2026 года. Петербург.

— Сынок, посмотри на меня. Это я, папа.

Я хотел повернуть голову, но в груди так заболело, что пришлось замереть. Мужчина придвинулся ближе, поправил мне подушку, и я узнал маленький шрам у него на подбородке. В детстве все спрашивал, откуда он взялся. Отец рассказывал про велосипед, у которого на спуске лопнула вилка, а мать всякий раз добавляла, что велосипед принадлежал соседскому мальчишке и разрешения прокатиться никто у него не брал.

Я помнил эту историю. Помнил отцовские руки, часы, которые мы вместе выбирали, его привычку трогать меня за плечо, прежде чем о чем-нибудь спросить. Только что возле моей кровати сидел Павел, седой, усталый, с очками поверх бумаг, и я собирался велеть ему лечь. Теперь меня называли сыном, а я смотрел на этого человека и с облегчением узнавал папу.

От боли снова представился бетонный угол испытательного бокса. Я будто увидел работника, которого вытолкнул в проход, почувствовал удар в грудь. Это случилось с Андреем Лебедевым, когда ему было пятьдесят два. После той аварии я прожил почти семьдесят лет Николаем Ладогиным, а здесь, под белым одеялом, лежала молодая рука с пластырем возле запястья.

— Где Анна? — спросил я. Голос оказался хриплым и совсем непривычным. — Алексей собирался узнать, разрешили ли ей работать.

Отец оглянулся. Женщина в медицинской одежде подошла к кровати, назвала меня Андреем и стала задавать вопросы. Я отвечал, пока она спрашивала о боли и самочувствии. Когда попросила сказать, где я живу, запнулся: адресов было три, и каждый я мог назвать до последней цифры.

Под одеялом согнулось колено. Я осторожно подвигал ногой еще раз, ожидая той мучительной скованности, с которой столько лет вставал по утрам. Нога слушалась легко. На указательном пальце белел свежий рубец, и я вдруг вспомнил, как распорол костяшку о край инструментальной тележки. Антон тогда подал мне салфетку и обозвал торопыгой. Я еще обиделся, хотя сам был виноват.

Врач