Читать книгу - "Русский мотор - Виктор Гросов"

снимок сделан в семьдесят втором. Она тогда еще работала. После операции возвращалась постепенно, сперва принимала несколько часов, потом снова стала вести больных и учить молодых врачей.

Я слышал его и смотрел на букет. Анна держала его крепко, обеими руками. При нашей последней встрече ее пальцы едва сжали мою ладонь, и всю дорогу домой я думал, что могу потерять дочь. Теперь она стояла передо мной восемь лет спустя, сердитая на фотографа и совершенно живая. Выкарабкалась все-таки, упрямая моя девочка. Опять всех построила возле себя.

Мне пришлось опереться о стол. Я улыбался, кивал отцу и никак не мог задать следующий вопрос. Господи, сколько я боялся за нее в последние месяцы! Лежал в своей комнате, просил принести письмо, гадал по нескольким строчкам, насколько ей лучше. А она смогла вернуться в больницу, работала, лечила людей.

— Ты ее помнишь? — наконец спросил я. Отец удивился: конечно, помнил. Анна умерла в восемьдесят седьмом, когда ему было девятнадцать.

Я отвернулся от фотографии. Дата смерти была напечатана в книге, лежавшей рядом. Я прочел ее, потом снова посмотрел на дочь. Она прожила еще двадцать три года после меня. Успела так много, а я все равно жадничал: хотелось, чтобы где-нибудь сохранилась возможность позвонить, услышать ее обычное «папа, я занята» и обрадоваться даже этому.

— Я однажды руку от нее прятал, — заговорил отец. — Упал, запястье распухло, а мне завтра на каток. Она увидела, подождала, пока я все объясню, потом велела одеваться и поехала со мной к врачу. Всю дорогу я на нее дулся. Она еще и пирогов купила, ела со мной и про учебу расспрашивала, будто я вовсе ее не обидел.

Я стал расспрашивать, как она ходила, громко ли смеялась, по-прежнему ли таскала очки на цепочке. Отец пытался отвечать по порядку, а я перебивал, опасаясь забыть следующий вопрос. Он говорил о пожилой родственнице из собственного детства, а я узнавал свою дочь. Хотелось расспросить его до последней мелочи и одновременно помолчать, чтобы удержать в памяти все услышанное.

На большой фотографии 1969 года Павел сидел в саду среди родных. Немного ссутулился, постарел, смотрел на фотографа с терпеливым недовольством. Алексей стоял сзади, придерживая очки. Возле Анны устроились дети, а молодой мужчина держал младенца так далеко от пиджака, словно боялся испачкаться.

Я узнал Виктора, сына Павла. В молодости он бесконечно спорил о том, как следует учить инженеров, и однажды приходил ко мне жаловаться на отца. Теперь сам держал ребенка. Я переводил взгляд с младенца на Сергея Викторовича, пока тот не засмеялся.

— Да, это я. Мне там год с небольшим. Перед снимком облил отца компотом, вот он меня и держит подальше. Мама всегда эту историю рассказывала.

Я тоже рассмеялся, хотя в горле еще стоял ком. На снимке был мой правнук, родившийся после моей смерти. Рядом сидел мой отец, которого я знал с детства. Я вспомнил, как он учил меня держаться на воде, как сердился из-за разбитого окна, как молча приехал за мной ночью, когда мы с приятелями застряли за городом. Столько лет прожили вместе, а я теперь разглядывал его с голодным любопытством человека, которому вдруг показали продолжение собственной семьи.

Отец принес книгу Алексея. Первое издание вышло в 1967 году, позднее сын дополнял ее документами и новыми главами. Я начал с конца, нашел описание последних месяцев моей жизни и остановился на поправке о заводских воротах. Помнил, как показывал старый двор, как просил принести продолжение позже.

Теперь я мог его прочесть. Алексей дописал книгу, привел письма работников, сохранил мои спорные решения, объяснил расхождения между семейными рассказами и документами. В нескольких местах хотелось возразить. Я даже приготовил ответ — и замолчал, сообразив, что сказать его уже некому. Сын приводил источники, а я защищал давнюю обиду. Пришлось дочитать страницу и вернуться к примечаниям.

Бразильское предприятие все-таки построили. Павел согласился разделить работы на очереди, а для второй привлек новых участников и уменьшил семейную долю. Я задержался на этих строках. При жизни непременно стал бы спорить, требовать еще одного расчета, искать возможность сохранить больше за собой. Дальше Алексей перечислял затраты первых лет, трудности с выпуском, затем заказы и поставки в соседние страны. Павел сделал по-своему и справился.

Он прожил до 1980 года. В последние годы советом уже руководил преемник, а сын занимался отдельными проектами и подолгу жил за городом. На одной фотографии он в рубашке с закатанными рукавами показывал мальчику маленькую деталь. Мальчиком был Сергей. Я смотрел, как Павел склонился к нему, и узнавал собственную привычку: сперва дать подержать, потом объяснять. Сколько раз я так стоял рядом с ним самим.

Алексей умер в 1992 году. До последних лет отвечал на письма, помогал исследователям, требовал указывать происхождение каждой опубликованной копии. Передал архив на хранение, составил описи, позаботился о закрытых записях отца. На позднем снимке сидел за столом, где почти не оставалось свободного места, и смотрел мимо фотографа. Я невольно улыбнулся: опять отвлекли от работы, а он из вежливости терпит.

Среди приложений оказалось письмо Анны. Она начала его еще при моей жизни, отправила из места, где восстанавливалась, а доставили уже после похорон. Алексей сохранил конверт и коротко объяснил обстоятельства получения. Я дважды перечитал эту помету, прежде чем открыть письмо.

«Папа, врач наконец разрешил мне понемногу заниматься. Я уже устала всем объяснять, что лечить людей и самой лечиться — занятия разные, а домашние теперь ловят меня на каждом лишнем шаге. Как только позволят дорогу, приеду. Приготовьте мою комнату, и пусть Павел оставит свои бразильские расчеты хотя бы на один вечер: я хочу застать вас обоих за ужином».

Я дочитал и разозлился с такой силой, что пришлось встать. Девяносто три года прожил, столько всего успел, а дождаться еще немного не сумел. Она собиралась ко мне. Я бы приготовил комнату, велел Павлу приехать, слушал бы их обоих, сколько хватило сил. Даже спорить с ними согласился бы, лишь бы посидеть вместе.

Дальше Анна писала о саде, о книгах, о знакомой, которая никак не выбирала время для посещения. Я читал медленно, почти слышал ее голос и все возвращался к словам о приезде. Потом снова открыл фотографию у больницы. Мне нужно было видеть, что она оправилась, что у нее впереди оставались годы работы, семейных обедов, забот о детях. Я хотел удержать в памяти эту Анну, а не ту, чью ослабевшую руку в последний раз боялся сжать