Читать книгу - "Русский мотор - Виктор Гросов"

попросила пока отдохнуть. Отец поднялся, а я вцепился в его рукав. Мне стало страшно, что стоит ему выйти, как опять пропадет комната и я очнусь в другом месте, с другой болью, среди людей, которых еще предстоит узнать.

— Посиди со мной, папа. Я сейчас успокоюсь, только посиди немного.

Он снова сел, положил ладонь поверх моей. Я смотрел на наши руки и старался дышать ровнее. Слово «папа» произносилось легко; от него становилось спокойнее. Я был старым человеком, который привык сам утешать детей, и мне до слез хотелось, чтобы отец оставался рядом.

В следующие дни я понемногу расспрашивал его. Мне было двадцать девять лет, звали меня Андреем Ладогиным. Я работал инженером-испытателем, получил травмы при аварийной посадке опытной машины. Отец, Сергей Викторович, приходил каждый день. Мать уже распорядилась, что после больницы я перееду к ним, хотя моя квартира находилась совсем рядом.

Я знал эту квартиру. Мог представить, что лежит на кухонном столе, где валяется оставленная перед вылетом рубашка, какую лампу давно собирался заменить. Вспоминал занятия, экзамены, первый самостоятельный вылет, разговоры с товарищами. Узнавал свои глупости с той особенной неловкостью, с какой вспоминаешь их только за собой. Все это делал я, и родители были моими родителями. К этой жизни теперь добавилось столько прожитого, что временами я переставал понимать, сколько мне лет.

Мать застала меня с телефоном. Я увеличивал собственное лицо на снимке: короткие темные волосы, светлые глаза, нахмуренные брови. Рядом стояла она, и я обнимал ее за плечи. Помнил, как мы фотографировались, но все равно рассматривал молодого мужчину с жадным недоверием. Неужели снова можно пройти несколько километров и думать о дороге, а не о том, где бы присесть?

— Напугал ты нас, — сказала мать и забрала телефон. Присела передо мной, взяла за руки. — И меня, и отца. Теперь хотя бы дай за тобой поухаживать, хорошо?

Я наклонился к ней и уткнулся лицом в волосы. От знакомого запаха шампуня вспомнил прихожую, школьный портфель, мокрые варежки на батарее. Мать обняла осторожно, стараясь обойти больное место. Я закрыл глаза. Разбираться в происходящем можно было потом; сейчас хотелось посидеть так еще немного, даже если врач станет ворчать.

Когда мне разрешили подольше ходить, я добрался до окна в конце коридора. Во дворе больницы чистили снег, за оградой ехали автомобили, возле перехода ждали люди. Я успел узнать несколько марок и уже собирался вернуться в палату, когда над соседним корпусом появился небольшой белый аппарат.

Он снизился к огороженной площадке. Я придвинулся к стеклу, разглядывая короткие раскрытые крылья, подъемные модули, красную полосу на кузове. После посадки винты остановились; служащий в яркой куртке подошел, осмотрел машину и дал знак водителю. Полетные части сложились, и аппарат на обычных колесах покатил к крытому въезду.

Я даже про боль забыл. Стоял, прижавшись ладонями к стеклу, и провожал его взглядом. У дверей уже ждали люди с каталкой: один поправлял простыню, другой разговаривал по связи. Для них прибыла еще одна санитарная машина. Я же все пытался рассмотреть ее колеса, убедиться, что видел именно то, что видел.

Модель была мне знакома. Вспомнились обозначение, аварийный выход, обсуждение салона, на котором я присутствовал. Я сам работал с такой техникой. И все-таки пятьдесят два года прожил в мире, где за подобным полетом следил бы по короткому ролику, раз за разом останавливая запись, чтобы понять, как это устроено.

Отец нашел меня у окна и взял под локоть. Я спросил, давно ли больница пользуется воздушными санитарными машинами. Он посмотрел на площадку, пожал плечами и ответил, что лет восемь, пожалуй; эта модель новее прежней, у нее удобнее загружать носилки.

Я сразу подумал об Анне. О том, как она возвращалась из госпиталя, едва держась на ногах, как рассказывала о больных, которых привозили слишком поздно. Мне захотелось показать ей эту машину. В груди еще болело, я опирался на отцовскую руку, а уже собирался искать дочь, чтобы немедленно все ей рассказать.

— Когда мне можно будет полететь? — спросил я. По отцовскому лицу понял, что поторопился, и тут же добавил: — Пассажиром, папа. На обычной машине, просто посмотреть.

Он обещал поговорить с врачом и повел меня обратно. Я несколько раз оглянулся. Белая машина уже скрылась у приемного отделения, но я все смотрел на площадку, надеясь, что прилетит еще одна.

После выписки родители повезли меня на Большую Зеленину. Я узнавал перекрестки, которые проезжал ежедневно до аварии, и одновременно вспоминал, где когда-то сворачивали экипажи. Несколько раз хотел показать отцу давно снесенный дом, спохватывался и смотрел дальше. Мать спрашивала, удобно ли мне сидеть; я отвечал рассеянно, затем сам находил ее руку на сиденье и благодарил.

Наш старый дом сохранился. Его перестраивали, соединяли комнаты, меняли лестницу в задней части, однако каменные ступени возле входа оставили. Я остановился перед ними. Здесь я придерживал Веру под локоть. Сюда Павел привозил первые самостоятельные чертежи. По этим же ступеням меня, маленького, вели на семейный праздник, а я канючил, потому что хотел остаться во дворе.

Отец ждал, пока я поднимусь. В прихожей пахло сушившейся одеждой и чем-то печеным. Я повесил куртку на привычный крючок и протянул руку к двери прежнего кабинета. Теперь в нем хранили семейные вещи и фотографии.

— Сначала поешь, — сказала мать. — Все здесь простояло больше полувека, еще полчаса простоит. Ты с утра опять одним чаем обошелся.

Пришлось послушаться. За столом я больше слушал, чем говорил: отец рассказывал о звонках с работы, мать — о моей младшей сестре, которая собиралась приехать. Я помнил нашу последнюю ссору из-за вещей, оставленных у меня в квартире, и уже прикидывал, как бы позвонить ей, чтобы приехала пораньше. В голове теснилось столько вопросов, но почему-то ужасно хотелось сперва увидеть всех дома.

После обеда отец открыл кабинет. Основной архив давно передали на профессиональное хранение; здесь оставались вещи, фотографии, копии документов. Я подошел к стене и сразу увидел Анну.

Она стояла на больничном крыльце в темном пальто, с букетом, который явно держала ради фотографа. Возле нее теснились люди в белых халатах. Я придвинулся ближе: дочь стояла сама, уверенно, слегка отвернувшись от того, кто пытался поправить ей цветы. На лице было знакомое выражение. Ей бы уже закончить эту церемонию и заняться делом.

— Какой это год? — спросил я. Хотел снять фотографию, но пальцы дрожали, и я убрал руки. — Это после операции? Папа, посмотри дату.

Отец ответил, что