Читать книгу - "Русский мотор - Виктор Гросов"

которым уже много десятилетий никто меня не называл. Рука уставала быстро; приходилось откладывать работу, но на следующий день я возвращался к тому же месту.

«Меня звали Андрей Лебедев. В октябре 2025 года мне было пятьдесят два года. Я занимался ремонтом двигателей и восстановлением старых автомобилей. После закрытия своего цеха искал постоянную работу и рассчитывал снова собрать людей, с которыми работал прежде».

Число того октябрьского дня я уже боялся назвать наверняка. Месяц и год помнил твердо, а о дне сделал оговорку, вместо того чтобы подбирать правдоподобную дату. Записал адрес мастерской, имена, которые сохранил в памяти, разговор о работе и сообщение токарю. О Михалыче вспомнил так ясно, что пришлось отложить перо: тот ведь ждал звонка после семи.

Дальше описал испытательный бокс. На тяжелой раме двигатель соединяли с нагрузочным устройством, пульт находился за бетонным простенком, сбоку оставили открытым сетчатое ограждение. Молодой работник еще подбирал что-то возле приводного вала, когда установку пустили. Я бросился к нему, вытолкнул за бетонный угол и получил удар тяжелым обломком в грудь.

Я начертил расположение оборудования, отметил место, где стоял сам, и отдельно описал последнее движение спасенного человека. Потом написал о восемнадцатом января 1895 года, о сером рукаве, затянутом под ремень, о Корнееве и Аркадии. Между ударом в грудь и болью в затянутой руке для меня самого прошли считаные мгновения. За долгую жизнь я забыл множество лиц и разговоров, а здесь до сих пор помнил даже пыль на полу возле бетонного угла.

Судьбу прежнего Николая объяснить по-прежнему было нечем. В начале новой жизни я узнал имена близких и устройство дома так, словно помнил их давно, однако отдельного голоса или воли другого человека в себе никогда не слышал. Об этом тоже написал. Оставил вопрос открытым, как когда-то оставил его в разговоре с Верой перед свадьбой.

Ей я посвятил несколько следующих страниц. Рассказал, когда признался, что она спрашивала и сколько времени обдумывала ответ. Часть ее слов помнил точно, часть передал по смыслу и отметил разницу. О себе написал жестче, чем собирался: слишком долго боялся потерять ее и потому откладывал разговор, который следовало начать раньше.

На первой странице я пояснил, что записываю пережитое, а объяснения случившемуся так и не нашел. Несколько раз порывался уничтожить тетрадь: Алексей всю жизнь сопоставлял свидетельства, разыскивал документы, и теперь я оставлял ему рассказ, который сам ничем подтвердить не мог. Все же наутро снова садился за стол. После смерти Веры я остался единственным человеком, знавшим имя Андрея Лебедева, и мне тяжело было думать, что вскоре даже этого имени никто здесь вспомнить не сможет.

Закончив, я перечитал тетрадь и вложил ее в плотный конверт. Для архива приготовил отдельное распоряжение: личные записи должны храниться закрытыми пятьдесят лет после моей смерти. До этого срока в описи разрешалось указывать только наличие документа и условия хранения. Я представлял, какие расспросы пришлось бы терпеть детям, попади запись в печать сейчас, и отодвинул ее открытие как можно дальше.

Алексей приехал вечером. Проверил подпись и дату на распоряжении, спросил, следует ли сделать вторую запечатанную копию. Я согласился: за полвека с бумагами могло случиться всякое. Переписал текст сам, медленно, за несколько дней, затем передал оба конверта вместе с указанием хранить их отдельно.

— Это к истории завода? — спросил Алексей, занося документ в опись. Он поднял глаза от листа. — Мне нужно хотя бы правильно назвать раздел.

Я ответил, что это личные воспоминания, и попросил так и записать. Сын подумал, проверил условие о сроке и больше расспрашивать не стал. Мне было немного стыдно за эту закрытость перед человеком, которому я доверил остальные бумаги, но менять распоряжение я отказался. Алексей убрал конверты и достал следующую главу семейной истории; мы занялись поправками к именам на старой фотографии.

В следующем году я реже бывал на заводах. Совет уже несколько лет возглавлял Павел, правление — Сомов; технические направления имели собственных руководителей. Михаил тоже передал бюро преемнику, оставив за собой занятия и разбор трудных работ. Мы с ним переписывались, сравнивали новинки, иногда спорили до тех пор, пока кто-нибудь из молодых инженеров не присылал результаты испытаний.

Мне присылали подготовленные материалы и приглашали на те обсуждения, где требовался мой опыт. Иногда я сердился, что о важном решении узнаю после принятия, а затем вспоминал, сколько раз сам просил избавить меня от длинных заседаний. Один раз собрался позвонить директору завода, отменить уже согласованный перенос сборки, но сперва навел справки у Павла. Дослушав объяснение, убрал записку с номером телефона и занялся письмом Михаила.

Я принимал дома молодых инженеров. Просил говорить проще, если докладчик прятал сомнение за учеными словами, рассматривал образцы, задавал вопросы о том, что увидит водитель. Уверенно судить мог уже о меньшем числе вещей. Новые способы расчета и исследования материалов осваивали люди, родившиеся спустя много лет после первого экипажа, и я все чаще просил их объяснить, как именно получили результат.

Это порой задевало меня, особенно при посторонних. Зато после хорошего объяснения я испытывал знакомое нетерпение: хотелось посмотреть, как устроено, потрогать, сравнить с тем, что знал раньше. Один молодой конструктор привез мне разобранный узел и просидел до вечера. Уходя, извинился, что утомил, а я велел в следующий раз захватить второй вариант для сравнения.

К 1964 году я закончил распоряжения о наследстве. Обсудил с детьми раздел долей, дома, личных собраний, определил средства, которые получит художественная школа. Порядок управления заводами оставался прежним: наследникам предстояло участвовать в собраниях владельцев, а директора продолжали отвечать перед советом. В последние бумаги я внес две поправки и отдал поверенному, сердясь на то, сколько времени опять просидел за чтением.

Но за Павла тревожился постоянно. Сын готовил большое расширение в Бразилии: от сборки и обработки части узлов собирались перейти к новому предприятию с собственным выпуском двигателей. Местные участники обещали капитал и заказы, однако объем работ требовал крупных вложений, а часть спроса пока подтверждалась лишь предварительными соглашениями. Павел, которому самому исполнилось шестьдесят шесть, настаивал на быстром строительстве, опасаясь упустить рынок.

Сомов предлагал две очереди и твердые заказы перед началом второй. Я поддержал этот порядок, потом еще раз перечитал расчет сына и попросил уточнить стоимость задержки. Мне хотелось понять обе стороны. Павел привез исправленные бумаги, мы поспорили, и к концу разговора я заметил, что сын устал сильнее меня самого.

— Ты когда последний раз отдыхал? — спросил я, отодвигая смету. Павел улыбнулся, словно ждал именно этого вопроса, и