Читать книгу - "Русский мотор - Виктор Гросов"

нашлось. Алексей достал тетрадь, сел рядом и стал расспрашивать. Шатов объяснял охотно, временами сердился на собственную память, а сын напоминал о записях, оставшихся дома. Среди них были расходы на горючее, замечания о дорогах и перечни мелкого ремонта; Шатов вел их много лет, а потом показывал ученикам.

Рисунок первого рейса семья оставила у себя. С музеем договорились о копии, и Алексей съездил посмотреть оригинал: лист по-прежнему висел в комнате, где когда-то его поместила жена Шатова. На обороте сохранилась дата. Записи водитель обещал передать позже: время от времени к нему еще приходили молодые наставники, и он доставал тетради, показывая, как учил людей замечать неисправность до остановки в дороге.

В соседней комнате показывали работы учеников Глухова. Самого Степана уже несколько лет как похоронили, но его тетрадями продолжали пользоваться при подготовке мастеров. Я узнал знакомую пометку возле размера и вспомнил, как Глухов однажды задержал работу, которую я требовал закончить поскорее. Мастер, проводивший занятие, объяснял ученикам ту же ошибку уже на другой детали.

Бумаги Корнеева принесла дочь. Павел Фомич умер еще в тридцатых годах; часть его записей относилась к Ладогиным, часть — к службе Бурова. Алексей разложил все по времени и попросил меня рассказать о первых годах. Я долго рассматривал лист с перечнем исправлений, затем начал с того, как Корнеев остановил привод возле моей руки в январе девяносто пятого.

После записи Алексей прочел приготовленную подпись к портрету. В ней Павла Фомича назвали одним из основных специалистов раннего завода и создателем школы ремонтников. Я придвинул лист и вписал несколько работ. Увлекся, занял оборот, припомнил первые испытания и только потом сообразил, что всего этого под портретом никак не поместить. Алексей забрал лист для книги, а подпись мы составили заново.

Михаил в те годы руководил отдельным конструкторским бюро. В нем разрабатывали семейство дизелей: несколько моторов разной мощности с общими поршнями, гильзами и рядом других частей. Покупатель выбирал нужный двигатель, а на заводе получали возможность делать крупные партии одинаковых изделий. Первые расчеты я разбирал вместе с Михаилом, затем тот потребовал дать своим инженерам закончить работу самостоятельно.

Спорили мы долго и сердито. Михаилу было уже за шестьдесят, и терпеливого ученика я мог найти в нем разве что по старым фотографиям. На испытания нового мотора он пригласил меня, когда все было готово, сам провел осмотр и представил людей, отвечавших за отдельные решения. Я задавал вопросы; Михаил иногда отвечал, иногда поворачивался к молодому инженеру и ждал, что скажет тот.

Двигатели приняли в производство. На очередном обсуждении я заметил свою пометку в чертеже и обнаружил, что ее отклонили. Мне показали результаты проверки, объяснили причину, и пришлось согласиться. Домой я вез папку на коленях и все возвращался к одному листу: решение, принятое инженерами, оказалось изящнее моего собственного.

В конце сороковых изменили управление всей группой. Павел руководил производством еще с довоенных лет; теперь за ним закрепили право решать вопросы, с которыми прежде ездили ко мне. Я остался председателем совета и крупнейшим владельцем. Исполнение заказов, назначения на заводах и текущие расходы передали правлению, в котором вместе с Павлом работали директора предприятий и приглашенные специалисты.

Среди них был инженер Георгий Сомов, прошедший путь от сборочного участка до большого завода. В семейных разговорах его фамилию произносили часто: Павел спорил с ним о сроках, Аркадий ценил умение держать обещания покупателю, я сердился за привычку возвращать плохо подготовленные предложения. Когда Сомов однажды отложил проект, поддержанный мной самим, пришлось представить недостающие расчеты. Через месяц проект приняли, изменив объем первой очереди.

Семейные доли приносили доход, но назначение на должность зависело от совета. Павел согласился с этим раньше, чем я ожидал. Своему старшему сыну он сам отказал в руководящей работе, посоветовав сперва закончить учебу и провести несколько лет на заводе. Я узнал о семейной обиде от Веры, попробовал было заступиться и осекся: внука я любил, а поручить ему большой участок сейчас тоже поостерегся бы.

По вечерам я все еще открывал портфель раньше, чем снимал пальто. Вера привыкла забирать из моих рук шляпу и спрашивать, сколько времени я собираюсь потратить на бумаги. Иногда я называл полчаса, она молча ставила часы рядом с папкой. В другие дни сама просила помочь разобрать расчет по лавке, которую теперь вели преемницы, и тогда ужин откладывался по ее вине.

Своими деньгами Вера распоряжалась по-прежнему. Оплачивала обучение нескольким девушкам из художественной школы, заказывала работы Дуне и выбирала украшения по собственному вкусу. Я однажды сломал тонкую застежку, пытаясь открыть ее поспешно, и потом сам ездил объясняться в мастерскую. Дома признался, что мастер велел обращаться с брошью бережнее; Вера с удовольствием выслушала весь разговор и только после этого простила.

Елизавета уже редко вела занятия. В школе преподавали ее ученицы, Дуня принимала заказы и разбирала рисунки начинающих; о Федосье вспоминали, когда украшение впервые прикладывали к настоящей ткани. Дочь сохранила несколько материнских образцов с пометками. На занятиях она давала ученицам по очереди попробовать крепления, и я, заехавший однажды за сестрой, просидел у стены почти час, наблюдая, с какой обстоятельностью Дуня объясняет знакомую мне работу.

К Аркадию и Елизавете мы теперь чаще ездили сами. Долгая дорога утомляла Аркадия, нога болела, зато дома он еще мог провести час над письмом зарубежного партнера, выловив в нем то, что пропустили двое молодых служащих. После разговора просил положить бумаги подальше и расспрашивал о внуках. Трость с рукоятью, сделанной по рисунку жены, стояла у его кресла.

Однажды Алексей принес ему записи о первых договорах. Аркадий прочел, потребовал исправить два места и позвал Елизавету проверить третье. Она пришла со своей коробкой писем, нашла нужную дату и заодно напомнила мужу, почему он тогда задержался в поездке.

— Я хотел привезти тебе заказ, — сказал Аркадий, устраиваясь удобнее. — Между прочим, привез. У тебя там до сих пор должны быть рисунки.

Елизавета ответила, что рисунки сохранились, как и письмо, в котором он обещал вернуться на три дня раньше. Аркадий протянул руку за листом, перечитал и признал, что объяснялся тогда довольно беспомощно. Я рассмеялся, а сестра положила письмо в отдельную стопку, которую собиралась передать Алексею.

В 1951 году Аркадия похоронили. После службы я поехал с сестрой домой, помог подняться по лестнице и долго сидел рядом, пока она разбирала вещи, оставленные на столе. Среди них лежало недочитанное письмо. Елизавета повернула его ко мне и сказала, что Аркадий хотел узнать, чем закончится спор о новой торговой