Читать книгу - "Русский мотор - Виктор Гросов"

записка с адресом, который никак мне не давался. На полях одного листа сохранилось пятно. Я вспомнил, как она отодвигала от меня чашку, если я слишком размахивался над столом, рассказывая о работе. Сколько вечеров мы так просидели! Я привык, что могу вернуться, открыть дверь и услышать ее голос, даже если она на меня сердится.

Московская фотография стояла рядом. Я повернул ее к свету, разглядывал молодую Веру и вытирал лицо, уже перестав стыдиться слез. Хотелось еще одного самого обыкновенного вечера. Пусть спросит про заказ, упрекнет за поздний приход, расскажет о покупательнице — я бы слушал, сколько она пожелает. Мне досталась новая жизнь, а этой встречи в ней все равно быть не могло.

К вечеру я вышел из комнаты. Мать остановилась в коридоре, собираясь что-то спросить, а я сам подошел и обнял ее. Потом позвонил сестре, выяснил, сможет ли она приехать в воскресенье, и стал расспрашивать, что привезти к обеду. Она удивилась моей обстоятельности. Я сказал, что соскучился, и услышал в ответ, что она тоже.

Весной я начал подолгу гулять. Узнавал улицы, останавливался у старых зданий, рассматривал то, мимо чего до аварии проходил ежедневно. Читал о войнах и договорах. Мукден, мир, после которого Вторую эскадру повернули домой, окончание европейской войны в семнадцатом году — все это я помнил по первым сообщениям, которые тогда приходили на завод. О событиях сорокового читал уже внимательнее, выясняя, что произошло после капитуляции.

Город сохранил прежнее имя. В семейных альбомах за 1941 и 1942 годы были дачные снимки, выпускные фотографии, дети у новогодней елки. На одном мальчишка в слишком больших рукавицах тянул санки, а младшая девочка сидела на них, завернувшись в одеяло. Я задержался над обычной зимней прогулкой и долго разглядывал лица.

В прежней жизни я знал совсем другие фотографии этого города. Здесь дети выросли, потом сами обзавелись семьями. Я мог открыть следующую страницу, увидеть школьный класс, свадьбу, взрослого мужчину, в котором угадывался тот мальчик с санками. Перелистывал альбом и все возвращался к первому снимку, пока отец не спросил, что я там нашел. Ответить сразу я не смог.

Сестра свозила меня в школу Елизаветы. Там учили рисунку, работе с материалом, изготовлению украшений; в небольшом собрании показывали ранние вещи и учебные образцы. Я увидел цветок со створкой, за которой помещался миниатюрный портрет, и попросил остановиться возле витрины.

Под вещью стояли имя художницы, название мастерской и сведения о заказе. Рядом был рисунок с переделанным после примерки креплением. Сохранили образцы Федосьи и объяснения, которые оставила ее дочь. Работы самой Дуни выставили отдельно, под ее именем. Я переходил от одной витрины к другой, разглядывал знакомые линии и мысленно торопил Лизу: посмотри, сколько здесь твоего, сколько людей этому учатся.

О ней и Аркадии знали много. Публиковали их письма, разбирали замыслы украшений, хранили договоры, которые друг составлял уже почти лишившись возможности ездить. Я узнал на копии исправленную оговорку и улыбнулся. Так и видел, как он отодвинул лист, потянулся к трости и велел позвать человека, обещавшего покупателю лишнее. А потом наверняка пошел к Елизавете жаловаться на молодых служащих и остался обсуждать ее рисунок.

К первому экипажу мы приехали с отцом. Возле машины толпились школьники. Я подождал, пока экскурсовод уведет их дальше, подошел к ограждению и увидел на кузове торговое имя Бурова. Заводская табличка тоже сохранилась. Я когда-то так сердился, глядя на эту машину у Григория, а теперь был благодарен ему за то, что уберег ее.

Рычаг стоял правильно — так, как просил вернуть Шатов. Вспомнилось, как помогал старому водителю подняться к сиденью. Рядом показывали копию рисунка первого рейса; оригинал оставался у его потомков. Семья разрешила воспроизводить лист вместе с записями эксплуатации.

Я положил ладонь на деревянное ограждение и долго разглядывал маленький мотор. В нынешней жизни бывал здесь школьником, водил приятелей, пересказывал несколько выученных историй. Теперь вспомнил, где обжег пальцы, какое крепление приходилось подтягивать, как прислушивался к работе перед первым выездом. Мне захотелось забраться внутрь, взять инструмент и проверить знакомый узел. Пришлось убрать руку с ограждения и посмеяться над собой: реставраторы вряд ли обрадовались бы такому рвению.

В соседнем зале лежали тетради Глухова. Его ученики составили пособия и открыли школу мастеров; название сохранили после нескольких переездов. Корнееву посвятили раздел о подготовке ремонтников. Я нашел в описи те самые работы, которые когда-то вписывал на обороте листа, дополняя подпись к портрету.

Отец спросил, почему я смеюсь. Рассказал ему, как увлекся, исписал обе стороны, а Алексей забрал лист для книги, потому что под портретом текст уже никак не помещался. Отец выслушал, посмотрел на старый почерк и долго стоял рядом. Я был рад, что приехал с ним: одному здесь было бы слишком тяжело.

Михаил пережил меня на несколько лет. Подготовленный им руководитель продолжил моторное направление, позднее выделились самостоятельные бюро. Читая их названия, я узнавал предприятия, с которыми работал сам. У одной из фирм наш испытательный центр покупал силовые модули. Я несколько раз перечитал эту связь, вспоминая мальчишку у заводских ворот, и подвинул отцу страницу, чтобы он тоже посмотрел.

На обратном пути мы остановились возле посадочной площадки. Там стояла машина марки Сухова, принадлежавшая городской службе перевозок. Нижегородская мастерская выросла в самостоятельную группу, конкурировала с Ладогиными и держала несколько сильных направлений. Отец рассказывал об их последнем споре за большой заказ, а я слушал и вспоминал шестой двигатель первой партии. Тогда еще проверяли, сумеет ли Сухов вообще изготовить передачу как следует.

На работу я вернулся в мае. Пока занимался наземными делами, знакомился с материалами по аварии, проходил назначенные проверки. Коллеги встретили шумно, но через четверть часа уже спросили, куда я дел замечания, оставленные перед вылетом. Я нашел папку, показал — и вдруг так обрадовался этой обычной просьбе, что сам себе удивился. Здесь меня ждали, у меня оставалась работа, которую я умел делать.

Антон принес запись посадки. На экране опытная машина снижалась к площадке, затем резко накренилась. Я сразу вспомнил давление ремня, предупреждение, собственное движение рукой. Попросил остановить запись и некоторое время молча смотрел на изображение.

В креплении одного подъемного модуля обнаружили трещину. По излому установили, что она появилась до удара о площадку; под нагрузкой деталь разрушилась, модуль отклонился, автоматика отключила его. На этой машине проверяли новый узел. У серийных аппаратов стоял другой, давно освоенный.

Оставшимися двигателями удалось выровнять корпус, однако погасить снижение до касания земли уже не успели. Кабина выдержала удар. Смялись предусмотренные для