Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

И тогда нам, троим приятелям – Сапожникову, мне и Витьке Громобоеву – пришли в голову три соображения, которые вытекали одно из другого.

Вообще-то, нам в голову лезли многие мысли, но эти три – главные.

Сапожников спросил: «Если вся материя была собрана в одну кучу, то что было ВОКРУГ?» Потому что доказано – пространства без материи не бывает. И предположил, что вокруг была другая материя – Вакуум. И что жизнь есть взаимодействие этих двух видов материй.

Я же спросил: «Если вся материя была собрана в одну кучу, то что же было ДО ЭТОГО?» Потому что доказано – материи без движения тоже не бывает, и, значит, эта куча сначала из чего-то скапливалась и слипалась, что потом и рвануло. И предположил, что до этого была другая, пра-Вселенная, а значит, и другая працивилизация.

Громобоев же, этот молчун, тогда сказал: «Но если жизнь – это взаимодействие двух видов материи – вакуума и частиц и до нашей Вселенной была другая и другая цивилизация, то она была именно другая, так как ничто не повторяется». И предположил, что Рибосома – это сверхуниверсальный инструмент для любого поведения, изобретенный той цивилизацией и подаренный этой.

То есть ушедшая цивилизация дала нам шанс. Но от нас зависит, как мы им воспользуемся.

Глава вторая

Знание – сила

16

Дорогой дядя!

На твой запрос отвечаю: Москва большой город.

В нем не то семь, не то десять миллионов человек, а это значит, что Москва – очень большой город.

Москва состоит из квартир.

Некогда Москва состояла из дворцов и подвалов. Во дворцах жили порядочные люди, а в подвалах – те, кто порядочных людей содержал. Таким образом, те, кто жил во дворцах, были содержанками.

А честолюбцы этого как бы не замечают. Они не замечают, что медленно, с поросячьим визгом немазаных колес земное население, простодушно именуемое «Человечеством», помаленьку встает с головы на ноги и перестает быть антиподом самому себе.

И вот в очень большом городе Москве, на одной из бесчисленных улиц, в одной из квартир я когда-то родился…

И это очень важно, что я родился.

Можем ли мы назвать мое рождение случайным? Это зависит от точки зрения. Если смотреть на мое рождение, стоя на голове, то да, это Случайность. Если же на это будет глядеть человек, уже вставший на ноги, то есть переставший быть самому себе антиподом, то для него факт рождения будет выглядеть как симптом, признак, радостный вопль и улыбка гигантской, не поддающейся пока что осмыслению, грохочущей в беззвучные трубы, ликующей закономерности, которая выше всех остальных Закономерностей и называется Жизнь.

В самом деле, дорогой дядя, закономерность и случайность.

Одни говорят, что Наполеон проиграл Ватерлоо из-за насморка и потому вся история Европы изменилась. Другие же, наоборот, говорят – нет, он потерпел крах, потому что изменилась история Европы.

Но ведь насморк-то все же был, и Бонапарт действительно командовал плохо?

А все дело в том, что поскольку даже и у самой истории есть своя огромная причина – ЖИЗНЬ, то, чтобы история Европы изменилась, нужна была битва при Ватерлоо, а чтобы сковырнуть Наполеона, понадобился всего лишь насморк.

То есть Ватерлоо и насморк были не последствиями друг друга, а были последствиями общей для них причины, лежащей далеко за рамками пушечной пальбы и императорских соплей.

17

Дорогой дядя!

Я даже вспомнить ни черта не могу из того, что я чувствовал, когда сходил с ума от любви, а уж не то чтобы испытать заново нечто подобное!

Нет, правда.

Каждый раз любовь куда-то уходила.

Конечно, любовь свободна, но мир почему-то она не чарует. Вот беда.

Иногда я встречал так называемых однолюбов с голодными глазами жуликов. У одного любовь была якобы в прошлом, другой якобы ее ждет. А те, у кого она якобы длится по сей день, в гостях играли спектакль, а оставшись наедине, разгримировывались. Вы видели когда-нибудь, как возвращается из гостей пара однолюбов? Если в лифте есть зеркало, поглядите на них. Лица такие, будто каждый из них другого приговорил.

Ладно. Теперь о приключении со мной.

История с обезьяной стала широко известна, меня стали заманивать, а я – выкручиваться, и периодически мне предлагали попеть:

– Неужели вы больше не поете?

А я и не пел никогда. Поют певцы. А я делился чем бог послал. Они здесь совершенно не понимают разницы.

Но все же я бывал, понимаете ли, бывал…

И вот однажды, возвращаясь из гостей, я увидел в лифте эту девушку, ну, ту самую, о которой я уже писал тебе.

Она была в чем-то осеннем с шапочкой.

У меня бешено заколотилось сердце, дядя, веришь ли!

Она подняла на меня глаза и сказала:

– Я хочу от вас ребенка.

Я настолько обалдел, что спросил:

– Как? Прямо сейчас?

Лифт остановился. Раскрылись двери. Но она протянула руку и нажала кнопку верхнего этажа.

Когда двери захлопнулись, она размахнулась и хотела врезать мне по скуле.

Но я сделал нырок и провел прием из дальневосточной борьбы «кира-син», с захватом руки и обеих ног, и почувствовал, что они приятные. Потом нажал кнопку «стоп» и первого этажа. Все это заняло не больше мгновенья. Двери снова раскрылись, и я пронес ее мимо лифтерши, как пастух несет телку в испанском фильме, я видел.

Лифтерша проводила нас глазами и снова стала читать журнал «Экран». В этом доме она и не таких видела гостей.

Ноша моя была изрядно тяжелая и мешала мне влезть в заказанное по вызову такси, но я терпел все. Как-никак я тащил будущую мать моего ребенка.

Таксист тоже ничему не удивился. Он тоже еще и не таких клиентов видал. Я сказал ему, куда ехать, заплатил в оба конца, и у него отпали все сомнения.

Когда мы поехали, пустые ночные улицы помчались нам навстречу, она положила голову ко мне на плечо, и я услышал спокойное дыхание.

Мы ехали молча, и я представлял, какая она будет с пузом. Эта картина мне нравилась.

Когда мы вылезли из машины, ночной воздух был мокрый и липнул к лицу. Машина укатила, а мы стали уходить от запаха бензина в сторону темной дачи. У ступенек она сказала:

– Еще раз… Этот же прием.

И я снова перекинул ее к себе на шею.

Доски пола скрипели, как будто шел олимпиец, и я впервые порадовался, что моя дверь в коридоре первая и за ней нет окон.

В комнате я поставил ее на пол, перенес дверную ручку внутрь, и схлопнулся.

– Кого это вы притащили? – спросила Кристаловна из-за двери. – Пьяного?

– Нет, – честно сказал я. – Это обезьяна из Академии наук…