Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

сожрал сам, а свалил на потусторонние силы. Как это происходит и по сей день. То есть это если Авель сам был жрец. А жрец – это тот, кому по таинственным причинам надо приносить жратву – желательно мясную, с кровью и без очереди. По сей день годится и человечина – как это выяснилось из недавних показаний повара одного бывшего африканского диктатора, божественного отца нации.

Ах, Авель, Авель!.. С Каином все ясно, но Авель!.. Не то он бедняга, поддавшийся на провокацию жреца, чье имя, по понятным причинам, утрачено, не то он сам жрец с тихим лицом прохиндея.

Бог – он хороший, он терпит всех – и детей, и тех, кто их убивает, и жертв, и тех, кто их жрет, и тех, кто его истолковывает, и тех, кто его отрицает. Всех терпит, терпит, а потом ка-ак даст! Кое-кто на это надеется, а остальные не плошают и жрут.

Это относится ко всем без исключения жрецам, в том числе и жрецам науки и искусства. Однако сегодня к жрецам науки – особенно. Потому что хотя наука и искусство по закону как бы равны, но наука гораздо равнее.

13

Дорогой дядя!

Я не настолько наивен, чтобы не понимать, как ты насторожился, когда я описал коварный, двусмысленный и роковой случай с железной кроватью и девушкой.

Спешу тебя заверить, что та любовь, которая могла бы мгновенно кинуть нас друг к другу, тут же увязла в бесчисленных громоотводах и была поглощена всей массой Земли. Потому что для этой планеты любая молния любви – не больше искры в волосах у молоденькой девушки, которая расчесывает гребнем свои промытые волосы.

Но не в этом главное.

Все, что у других женщин выясняется постепенно, в этой я увидел сразу. То есть впечатление от нее было такое – она не обещает ничего другого, кроме того, что она есть.

Но она производила впечатление шаровой молнии. Будто она в комнате медленно движется по воздуху и, хотя огибает мебель, но проходит сквозь стены.

Конечно, я говорю о ее душе.

Потому что тело ее гармонично.

Я разглядел ее на пляже водохранилища, где она в сплошном купальнике лежала на спине, закрыв глаза и свободно вытянув руки вдоль тела. Она была сильная и плавная. Кисти рук и ступни у нее были сильные и маленькие.

Я догадался, что она здесь, когда увидел машину ее спутника, которая стояла на траве. А внизу, на пляже, почти не видно было песка – столько было людей.

Дорогой дядя! Ты знаешь, я оказался не одинок.

Из машины вылез ее владелец, знакомый мне, а теперь и тебе, добавлю я. Он кивнул мне и, увидев, куда я гляжу, сказал, усмехнувшись:

– Мы прекрасно понимаем, о чем идет речь.

– Мы еще ни о чем не говорили, – отвечал я.

– Разговаривать можно и не словами, – сказал он.

Увиливать дальше было бы недостойно звания твоего племянника, дорогой дядя, и я сказал:

– Ну?

– Никто не знает, чего она хочет, – сказал он. – Теперь и вы уже начали маяться.

– Она так популярна? – спросил я.

– А вы думаете, что вы первый?

Я надеялся на это. Он угадал.

– Популярностью это назвать нельзя, – сказал он. – Просто каждый, кто ее разглядел, начинает думать – что ей надо?

– И много таких? – вяло спросил я, просто чтоб поддержать разговор.

– Весь пляж, – ответил он.

И тут я вдруг осознал то, что показалось мне странным, когда я глядел вниз, с откоса. Никто из мужчин, загоравших под пыльным солнцем, не глядел на лежавшую на песке прекрасно сложенную девушку. Только женщины поглядывали на нее искоса – и то лишь, когда мимо нее проходил кто-то из купальщиков или новичков.

– Неужели вы думаете… – начал я.

– Каждый, кто ее разглядел, думает, что он сделал открытие, – сказал он. – Но никому об этом не сообщает. Можно ли назвать это популярностью? Однако видите, как насторожены женщины? Их не обманешь.

– А это не фантастика? – спросил я.

– Что именно?

– Ну то, что весь пляж…

– Но ведь и мы с вами обдумываем то же самое, – сказал он. – Неужели вы думаете, что вы один такой умный? Москва – большой город.

Это было резонно. Дорогой дядя, Москва – очень большой город, и умников в нем не счесть.

– А кто она? – спросил я.

– Только не идите этим путем, – сказал он. – Тут все истоптано следопытами… Семейное положение, происхождение, профессия… Тут пути нет… Ни одно экспресс-обобщение или тем более анализ – не проходит… Однако из тех, кто ее разглядел, многих томит смутное беспокойство, как будто она сама готовится сделать какое-то огромное обобщение.

– А ваше предположение? – спросил я.

– Откуда мне знать, что у нее на уме!

– Я не про ум, – сказал я. – Кто она все же, по вашему мнению?

Он пожал плечами.

– Женщина, – сказал он.

Он глядел глазами чистыми, как у Авеля.

Дорогой дядя, спешу сообщить тебе, что я немедленно покинул пляж. Да и гитару, которую принесли с собой пожилые архитекторы, с компанией которых я приехал, у нас сперли. Так что делать нам здесь, на пляже, было решительно нечего. Не купаться же?

Дорогой дядя, мне кажется, я понял, зачем я оказался здесь. И ты понял? Правда? Я не ошибаюсь?

Она – женщина.

Не одна из тех конкретных, периодически хохочущих и визжащих заполошных особ, каждая из которых, не понимая себя, уверена тем не менее, что понимает всех, а та женщина, которая однажды должна была родиться.

Видно, время ее пришло.

Ты знаешь, самое поразительное и, как ни жаль, самое неинтересное – что в этой девушке никакого символа нет.

Впрочем, символы – они в голове. Для символа она была слишком телесная.

Но она была признак чего-то.

Дорогой дядя, ты видишь, сколько вздорных мотивировок у простого желания заманить молодую особу на старую кровать со свалки? В этом отношении я как все.

Что делать. Я сам смеюсь. Дорогой дядя, на том и держимся.

14

Дорогой дядя!

Если бы я в этот день не пошел обедать к Ралдугину в его театральную столовую, я бы не встретил Субъекта.

Помните, дорогой дядя, того самого, с которым мы подъезжали к столице и рассказывали байки.

Итак, я пошел обедать к Ралдугину и встретил Субъекта. Он был пришибленный.

Он стоял у служебного подъезда театра и мучительно вглядывался то в дождливые облака, то в сырой асфальт – для видимости, а на самом деле он незаметно разглядывал прохожих, будто ждал кого-то.

Меня он, конечно, не узнал.

– Вот субъект, – раздраженно сказала дама с неподъемной сумкой продуктов, протискиваясь мимо него из служебной двери, ведущей в театральный буфет.

– Это верно, – сказал он. – Я субъект. – А потом добавил: – Когда же доктор придет?..

Тут я ему говорю:

– Идемте в буфет, что