Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

вы так огорчаетесь…Ну, придет доктор, придет. Не придет – другого позовем. А в буфете по крайней мере сухо.

– Вы думаете? – спрашивает.

– Чего мне думать? – подчеркиваю я. – Я твердо знаю. И вы не думайте.

– Ладно, – говорит, – я постараюсь. Но меня это дело измучило.

– Какое дело, – говорю. – Никакого дела и нет и не может быть.

Я его отвел от двери, и мы стали спускаться в нижний буфет. Железная лестница гремит, будто два скелета на железной крыше играют в домино.

– Какая шумная лестница, – говорит.

– Да, – говорю, – шумная… А вы не обращайте. Дался вам этот доктор.

– Ну что вы, – говорит он, – я в него очень верю.

Тут совсем стало теплым-тепло, и запахи рванули необыкновенные – не то клей варят, не то одеколон пьют, и у меня аппетит пробудился и разыгрался.

– Подождите, – говорю, – сейчас Ралдугина спрошу, чем сегодня кормят. Он мой старый друг еще с Буцефаловки.

– Не все ли равно?

– Ну что вы! – говорю. – Это важнее важного. В здоровом теле здоровый дух.

– Дух? – спросил он. – Никакого духа давно нет.

Тут я дверь открыл, где ралдугинские бабы примеряют финские сапоги, и вижу, самого нет нигде, а в цинковой мойке над посудой пар стоит, как в бане. Давно я здесь не был. Стены цветной масляной краской покрасили, цвета беж, переходящий в бордо с пузырями.

– Ралдугин! – кричу.

А он сзади подошел.

– Ну, чего тебе?

– Джеймс, – говорю. – Чем сегодня кормишь?

– Фрутазоны с шампиньонами и эклеры по-флотски.

– А свежие, – спрашиваю, – фрутазоны-то?

– Позавчера были свежие… А вы к вентилятору садитесь за мой стол, за круглый… Девочки! Первое и второе – два раза.

И ушел.

– Грубиян какой-то, – говорит мой Субъект.

– Что вы, – говорю, – Джеймс? Никогда.

Ну вошли в зал, сели к вентилятору, у самого окна, и покушали первое и второе. Фрутазоны с шампиньонами были так себе, зато эклеры по-флотски – пальчики оближешь. Оближешь и плюнешь. Но уборщицу жаль, тетю Женю.

Сидим, перевариваем, он приободрился – в окошко смотрит, прохожие ноги разглядывает. А смотреть не на что – одни брюки.

Я ему говорю:

– Вот когда я работал художником в Министерстве торговли, на Кировской, там был лифт, называется «патер-ностер». Кабинки без дверей и движутся вверх и вниз, по потребности медленно, люди на ходу садятся. Поэтому мужчины всегда на работу опаздывали. Соберутся и ждут, пока секретарши и машинистки вверх едут. Тогда юбки не очень длинные носили.

– «Патер-ностер», – говорит мой Субъект, – в переводе с латыни означает «отче наш».

– Неужели? – говорю. – А может, «боже мой».

– Устройство этого лифта напоминает четки, нанизанные на шнур в виде замкнутого контура… по которым монахи отсчитывали молитвы: «Отче наш иже еси на небеси и т. д. и т. п. и пр. и др.».

– Тогда этот лифт можно назвать скорее «мама родная», – говорю, – там такие картины открывались, если вверх смотреть! А теперь штаны носят.

– Потому рождаемость падает.

– Рождаемость как раз растет… Такая теснотища, – говорю. – Семьи падают.

– А вам не кажется, что жизнь напоминает этот лифт «отче наш» или, если хотите, «мама родная»?.. Какое у вас образование?

– Два высших и несколько средних, – отвечаю уклончиво, но неукротимо. – А как по-латыни «мама родная»?

– Я не знаю, – говорит и хлебом в соль тычет.

– А может быть, «мама мия»?

Тут первое действие кончилось, в зал врываются электрики, пастижеры и некоторые артисты и артистки, шумят о сверхурочных, премиальных, киноставках и тащат на столы фрутазоны с эклерами, и перебили наш разговор. И я заорал, перекрывая шум:

– Чего вам дался этот доктор?!

– Кто-то же должен все это вылечить! – заорал он.

– Что именно?! – ору я.

– Мир! – орет он. – Людское сборище.

И я понял, что обрел союзника.

Тут актеры нажрались и поскакали доигрывать второй акт. И я ему говорю:

– Обменяемся идеями. Я полагаю – дело в чем-то очень простом.

Он поколебался и рассказал мне историю своей жизни. Вкратце.

– Где вы работаете? – спросил я. – Нет-нет, я не спрашиваю, чем вы занимаетесь. Сейчас все системы секретные, тем более темы.

– Ради бога! – сказал он. – Ради бога не смейтесь… Я впал в совершенное ничтожество. И виноват в этом я сам.

Он кончил физмат, и его распределили на балалаечную фабрику. Его отправили туда заниматься акустикой потому, что он закончил свой факультет лучше всех, а тогда этого не любили.

– Сам виноват, – сказал Субъект. – Надо мне было высовываться… Кончил бы себе отличником, вышел бы, как все, в доктора, а я хотел в член-корреспонденты.

Но потом времена резко переменились, его взяли в институт зоологии, и он занялся чистой математикой и стал изучать число пи, только чтоб его не трогали. И он занимался им много лет. И были ученики. Личные.

И именно здесь его ждало самое большое потрясение как математика и как человека.

Линдеман доказал, что число пи, которое знакомо каждому олуху и входит в описание окружности, есть не только число приблизительное и даже иррациональное, но еще и трансцендентное, то есть как бы потустороннее.

И тут его ученик, некто А. Зотов, который по семейным обстоятельствам в институт не пошел, а после армии поступил на электронный завод, познакомил его с теорией всем известного Сапожникова о двух материях, одна из которых – вакуум, возможно даже живая и пульсирует, а вторая – известная всем материя частиц, которая неживая, зависит от пульсации первой и только вращается.

И Субъект с ужасом понял, что если Сапожников прав, то он, Субъект, сделал открытие. Потому что тогда есть простое объяснение числа пи, и потому мысль о том, что окружность есть бесчисленное множество прямых отрезков, есть мысль ошибочная.

Он понял, что кривая есть признак вращающейся частицы, а прямая есть признак другой материи, которая пульсирует по радиусам шара. И значит, кривая и прямая просто не переводятся одна в другую, потому что принадлежат разным материям. Но оказалось, что А. Зотов уже сделал и это открытие.

Это его настолько поразило, что он стал об этом болтать, что, конечно, не привело к добру. Когда же он додумался, что если вдруг вакуум – материя живая, то она, возможно, не поддается исследованиям потому, что все исследования – силовые, хамские, а она этого может просто и не хотеть. И что для исследования этой материи, может быть, подходит один способ – любовь. Но оказалось, что А. Зотов и до этого додумался, хотя при этом всегда добавлял «хе-хе», так как в любовь не верил.

Сами понимаете, что из этого вышло, когда за него взялся профессор Мамаев-Картизон.

Профессор Мамаев-Картизон вызвал его в кабинет и, тщательно заперев дверь, обвинил его в поповщине.

– Вы развенчиваете науку, – сказал он.

– Нет, это не так, – сказал Субъект. – Я ее прославляю.

Тогда профессор Мамаев-Картизон опять обвинил его в поповщине. И велел ему, как тому Галилею, отказаться от своей идеи.

Субъект, скрепя сердце довольно большой