Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

был относительно статичным. 16 июля 1917 года в ставке под председательством А. Ф. Керенского прошло совещание. Генерал А. И. Деникин докладывал, что на Западном фронте 48 батальонов отказались идти в бой. Войска были охвачены эпидемией мятежей, грабежей и мародерства. У 75 тыс. солдат были поранены пальцы[993].

Угрозы для «Великой России» и уход либералов

В те же дни, когда фронт в массовом порядке начали покидать солдаты, многие из которых не только сами себе нанесли раны, но и несли на себе эмоциональные шрамы войны, произошли еще два события, ставшие заметными вехами в политической истории русской революции. 2 июля 1917 года ушли в отставку все министры-кадеты, что привело страну к полномасштабному политическому кризису. Кадеты, возглавляемые П. Н. Милюковым, который еще в мае, расставаясь с должностью министра иностранных дел, надеялся на то, что коллеги по партии последуют его примеру, хотели тем самым громко заявить о необходимости решительно покончить с анархистами, большевиками, недовольными рабочими и сепаратистами — всеми теми, в ком газета «Речь» видела источник социальных конфликтов и политической слабости[994].

Непосредственной причиной отставки либеральных министров была вовсе не разворачивавшаяся катастрофа на фронте, в какой бы степени вожди их партии ни увязывали ее со своими представлениями о слабости режима. Причиной стал положительный ответ специальной делегации во главе с А. Ф. Керенским на требование украинского национального парламента (Рады) о предоставлении Украине автономии. Эта уступка сделала актуальным вопрос более общего плана: какова должна быть политика правительства по отношению к различным национальным регионам империи, стремящимся к независимости. По сути, речь шла о том, не станет ли само великое российское государство, о котором мечтали либералы, жертвой бесконтрольных революционных побуждений. По мнению либералов, мощная, процветающая и политически свободная Россия была невозможна без создания эффективного и работоспособного сообщества в рамках прежних границ империи за однозначным исключением Польши, на независимость которой уже было дано согласие. Сложными же вопросами автономий и федерации предстояло заняться Учредительному собранию.

Региональная автономия и политическая федерация издавна были сложными вопросами для либералов. Среди них преобладало мнение, что федеративная структура не годится для России. Народности империи сильно отличались друг от друга как по численности, так и по размерам территорий, на которых они проживали. Многие из тех, кто жил за пределами своих традиционных территорий, не могли иметь эффективного национального представительства. А потому вполне возможна была по отношению к ним дискриминация. До 1917 года эти представления дополняли имперские амбиции многих либералов, особенно амбиции П. Н. Милюкова в отношении Константинополя и проливов. В конце концов, Англия и Франция были великими имперскими державами и в то же время крепкими демократиями. США расширили свое влияние на Филиппинах и относились ко всей Центральной и Южной Америке как к своему «протекторату». Как Россия могла бы с кем-нибудь конкурировать в послевоенном мире, если бы ее собственная империя развалилась?

После февраля 1917 года, как понимали некоторые члены ЦК Кадетской партии и многие региональные партийные лидеры, эта точка зрения вступила в противоречие с элементарным политическим принципом демократического самоопределения. Кроме того, в первые недели революции она противоречила преднамеренным попыткам даже консервативных политических фигур делегировать власть из Петрограда с целью эффективного решения проблем дефицита, снабжения и распределения на местном уровне. Делегирование власти неявно поднимало вопрос региональной и национальной автономии, а следовательно, и вопрос о существовании всей империи как единого целого. Проблемы на Украине следовало решать украинцам, в Грузии — грузинам. В то время как видные либералы в Киеве и в других центрах растущего регионального и этнического национализма выступали за более широкую региональную автономию для удовлетворения местных потребностей, адвокат Ф. И. Родичев, один из основателей партии народной свободы, полагал, что в их позиции отражалось опьянение России революцией[995]. И многие, особенно в Петрограде, были с ним согласны. Другой основатель кадетской партии, В. Д. Набоков, более пессимистично настроенный, утверждал, что любой шаг в сторону расчленения единой великой России — отечества — немыслим: «За исключением политически несознательных масс и кучки анархически настроенных несознательных элементов, сейчас нет никого, кто бы не испытывал этой мучительной тревоги»[996].

Для многих нерусских людей, живущих на окраинах страны, гражданские свободы, принесенные Февральской революцией, означали возможность отделиться и положить конец великорусскому имперскому господству. Какая-либо формальная политическая автономия предполагала право производить и распределять товары так, как того желали местные власти и население. Кроме того, для украинцев, тюрков и народов Кавказа или Западных окраин империи политическая автономия была связана с претензиями на языковые и культурные перемены. Когда этот вопрос снова всплыл после февраля, речь шла в первую очередь о Финляндии и Украине. Подобно полякам, большинство финнов полагало, что революция даст им полную независимость, такую же, какая была обещана Польше. В свою очередь, украинские политические лидеры ожидали получить значительную автономию в том, что они считали своими делами, особенно в свете традиционных гонений царского режима на украинскую культуру и любые зачатки национального движения. Того же ожидали общественные, религиозные и политические деятели Туркестана, еще не оправившегося после жестоких репрессий, развязанных русским государством в 1916 году, а также Остзейского края и Кавказа. На Украине даже некоторые из либеральных демократов уже в марте 1917 года выступали за автономию[997]. В начале апреля в Киеве собралась Рада. В июне она объявила о своих исключительных полномочиях в том, что касалось украинских дел, включая примерно 900 тыс. украинских солдат, а также представительство украинских интересов за рубежом.

Многие опасались более широкого размаха национального движения[998]. Сразу же после начала наступления финские социал-демократы уведомили Исполком Петросовета, что Финляндия вскоре пойдет еще дальше и в одностороннем порядке провозгласит независимость, игнорируя прерогативы будущего Учредительного собрания. Официальная кадетская газета «Свободный народ» объявила этот шаг «опасным» и потребовала принять «решительные» меры, хотя и не обозначила, какие именно. Для публициста А. С. Изгоева, члена ЦК партии народной свободы, вопрос заключался в том, останется ли Россия великой мировой державой или превратится в маленькое Московское княжество[999]. Вскоре после начала наступления Н. В. Некрасов предложил Совету министров немедленно отправить в Киев специальный комитет для переговоров. Руководство Петроградского совета дало на это согласие. 27 июня 1917 года в Киев выехали министры А. Ф. Керенский, Н. В. Некрасов, А. В. Пешехонов и И. Г. Церетели. Позднее Церетели вспоминал, что местные кадеты в украинской столице поддержали их попытки договориться с Радой[1000]. После того как делегация 2 июля вернулась в Петроград, дав согласие на основные требования Рады, взбешенный П. Н. Милюков и его сторонники в ЦК кадетской партии решили вынудить правительство к изменению курса, назвав соглашение, заключенное в Киеве, преступным документом[1001].

С учетом ключевой роли сильного великорусского государства в представлениях либералов об историческом прогрессе, можно понять их беспокойство. Пожалуй, более решительно, чем когда-либо прежде, тогдашний либеральный Большой сюжет ставил во