Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

приходится постоянно их уговаривать»[983]. Незадолго до своего смещения с поста Верховного главнокомандующего генерал М. В. Алексеев писал, что испытывает «тревогу сердца». Россия снова стояла «на краю пропасти»[984].

Содержание солдатских писем в этом отношении показательно, особенно если учитывать уловки, призванные обмануть цензуру. Эти письма оставляют впечатление, что фронтовые части были способны и готовы оборонять свои позиции, но идти в атаку никому не хотелось. К 1917 году под ружье было поставлено почти 16 млн человек, составлявших самую большую армию в истории. По наиболее надежным данным, с начала войны до 1 января 1917 года из этого числа было убито или умерло от ран 587 357 человек, ранено 2 402 137 человек и около 32 тыс. умерли или стали инвалидами из-за газовых атак. Еще до 2720 тыс. человек было взято в плен или пропало без вести. Таким образом, начиная с 1914 года почти половина русской армии была принесена в жертву ради дела, которое в глазах большинства сводилось к войне «за Царя и Отечество». В среднем потери составляли почти 200 тыс. человек в месяц. Не менее зловещими были новые потери в марте, апреле и в мае, когда было убито и ранено еще 71 100 человек, несмотря на затишье на фронте, а около 213 тыс. попало в плен, дезертировало или числилось пропавшими без вести[985]. В мае и в июне цензоры зафиксировали лавину протестов нижних чинов против наступления. «Посылает начальство наступать, — писал один боец, — но мы категорически отказались, что фронт держать будем, а наступать — нет!» «Мы люди темные, было время, нас худые люди расстраивали, но теперь мы одумались», — вторил ему другой. «Наши офицеры или слепы, или сознательно губят страну, доведя армию до подобного состояния», — рассуждал третий. «Выйдя из окопов, мы отказались двигаться, — признавался четвертый боец, — потому что… Мы отчетливо видели, что нас ведут, как скот на убой»[986].

Почему же эти и прочие предвестия катастрофы оставлялись без внимания — особенно А. Ф. Керенским после того, как он в мае 1917 года стал военным министром и получал самые серьезные предупреждения на этот счет? Одна из причин, возможно, заключалась в том, что хотя цензоры в некоторых обзорах отмечали, что в письмах солдат, распропагандированных большевиками, идеи о победе назывались полной ерундой, после просмотра десятков тысяч писем они по-прежнему утверждали, будто подавляющее большинство желало мира только после окончательного разгрома врага; никому якобы не был нужен мир, «пока врага не выгоним из своей земли»[987]. В этом отношении данные обзоры, вероятно, отражали предвзятые трактовки солдатских настроений, пустившие глубокие корни в политическом лексиконе армейского командования.

Российский историк Б. И. Колоницкий утверждал, что сам Керенский явно укрепился в подобных предвзятых представлениях после приема, устроенного ему солдатскими комитетами, когда он объезжал фронт в мае и в начале июня, чему, несомненно, способствовали его собственные ораторские способности[988]. Даже инакомыслящие солдаты знали, как вести себя на инсценированных собраниях такого рода в тех случаях, когда еще поддерживалась какая-то дисциплина. Данные мероприятия создавали образ того, что они были призваны отражать: как преданные и патриотически настроенные войска едва ли не сами рвутся из своих окопов в атаку с геройским «последним ура».

Хотя генерал М. В. Алексеев и другие офицеры с самого начала считали наступление рискованным, им было трудно противиться нажиму со стороны Временного правительства и деятелей Петроградского совета, особенно после того как П. Н. Милюков и А. И. Гучков, прибывшие в ставку сразу после апрельских демонстраций, пообещали армии всемерную поддержку со стороны правительства. Свою роль также сыграл энтузиазм А. А. Брусилова. По словам генерала Альфреда Нокса, который находился в тот момент на Юго-Западном фронте, Брусилов снова похвалялся, что он приведет все армии к победе, как и в 1916 году, в то время как большинство офицеров выказывали презрение к его «политической гимнастике»[989]. Между тем Временное правительство не заняло никакой позиции по данному вопросу. Наступление в принципе противоречило идее защиты революции от немцев в глазах тех, кто призывал к переговорам о сепаратном мире, но даже в кругах, связанных с Советами как в столице, так и на периферии, подобные призывы почти не находили поддержки.

Многие историки утверждали, что большую роль в распространении антивоенных настроений на фронте сыграла большевистская пропаганда (в том числе и газета «Окопная правда»). Другие придавали большое значение фаталистическим аспектам крестьянско-солдатского менталитета, которые, по их мнению, с самого начала войны отчасти сглаживали влияние потерь[990]. Однако, как мы видели, стремление к миру было одной из самых мощных эмоций на фронте еще с конца 1914 года. И потому сомнительно, что даже самые стойкие солдаты-крестьяне — как их обычно представляли в русской культуре — не оказали бы противодействия новому кровопролитию в случае повторения Брусиловского прорыва. Большевики и прочие агитаторы, выступавшие против войны, несомненно, «повышали сознательность» солдат. Однако антивоенные настроения и без агитаторов успели глубоко укорениться среди солдат и моментально давали всходы при появлении пропагандистов. Брусилов и его сторонники поддерживали революцию, так как считали, что она спасет армию и страну. Умеренные социалисты поддерживали ее, потому что хотели, чтобы Россия вышла из войны, не предавая союзников. Кроме того, с подачи Керенского они питали надежду, что солдатские комитеты справятся с присущими царской армии некомпетентностью и крайностями, обошедшимися в столько жертв. Они, подобно французским революционерам 1789 года, видели свою страну демократическим государством, сражающимся с угрожающими ему старыми режимами.

Солдатские комитеты призывали сражаться. Но наступление разбередило в армии старые проблемы. Большая эмоциональность солдатских писем была следствием плохого питания, невыносимых лишений и потерь, отныне казавшихся ненужными и нетерпимыми. Хаос, вскоре охвативший войска, особенно на Юго-Западном и Западном фронтах, своими корнями восходил к дефициту и потерям прежних лет. В целом заманчивые речи о светлом будущем революционной России препятствовали четкому пониманию шансов наступления на успех и последствий его провала. Керенский и его соратники были неспособны вполне оценить масштабы сопротивления со стороны солдат-фронтовиков. «Мы воевать не хотим, — писал один солдат домой, — войну хочет Англия и Франция, а нам что за них кровь проливать, долой войну. Дай мир. Дошло до того, что хлеба нет. Сидим голодные в окопах»[991]. В числе категорий, использовавшихся цензорами для сортировки писем, появилась новая — «Против наступления». Пожалуй, принятие желаемого за действительное не было никому свойственно в большей мере, чем тому, вокруг кого уже сложился своего рода культ — самому Керенскому, ослепленному эгоизмом, оглушенному своей же риторикой и в своем собственном воображении героически высившемуся на самой что ни на есть «поворотной точке истории»[992].

Через неделю после начала немецкого контрнаступления русские войска отступили почти на 150 миль, что было чрезвычайно много для фронта, который еще недавно