Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

расшатать основания своего же будущего, обрушив на интеллигенцию революционную месть. Без врачей, ученых и технических специалистов, которых и без того не хватало, без писателей и художников народ в конце концов опустился бы до уровня первобытного варварства, к которому он и так опасно приблизился. Поэтому в спорах о «специалистах» косвенно отразились споры о том уровне цивилизации, с которого нужно начинать «строительство» социализма. Троцкий неоднократно ставил этот вопрос в его широком контексте, а не только в отношении военной целесообразности. Он утверждал, что «культурное наследие», перешедшее в руки революции, надо хранить, совершенствовать и развивать, и, пока революция вынуждена защищаться, военный опыт и знания нужно считать частью этого наследия. Подобные увещевания занимают десятки страниц в его военных сочинениях и принадлежат как к военной, так и культурной истории советского режима.

Альянс групп, не согласных с политикой Троцкого, был тем более внушительным, что Ленин долго хранил молчание по поводу царских офицеров, хотя самым категорическим образом настаивал на внимательном и тактичном отношении к гражданским «специалистам». Военная организация партии, от чьего содействия зависело очень многое, была решительно настроена против политики Троцкого. Конфликт разразился, когда ее лидер Лашевич, член ЦК и близкий друг Зиновьева, публично заявил, что партия берет старых генералов только затем, чтобы «выжать их как лимон и выкинуть». Зиновьев выступал в том же духе, как будто вознамерившись уязвить офицерское чувство собственного достоинства и помешать попыткам Троцкого поставить их на службу советской власти320. Некий генерал Новицкий, добровольно объявивший о том, что готов служить большевикам, написал Троцкому открытое письмо, в котором отказывался сотрудничать, так как он не желает быть «выжатым и выброшенным как лимон». В ответ Троцкий категорически осудил нападки на офицеров. «Те бывшие генералы, — писал он, — хотя бы и консервативного образа мыслей, которые добросовестно работают в настоящих трудных и неблагоприятных условиях, заслуживают несравненно больше уважения рабочего класса, чем те лжесоциалисты, которые интриганствуют в разных щелях»321.

Троцкий не просто торопился успокоить офицеров. Он искренне возмущался грубыми и оскорбительными выпадами Зиновьева и Лашевича. Даже по окончании Гражданской войны, когда необходимость в помощи царских офицеров отпала, он продолжал требовать, чтобы к ним относились с должным уважением. Он утверждал, что их нужно использовать даже после формирования нового офицерского корпуса, потому что ни одно цивилизованное и построенное на разумных началах общество не может позволить себе разбрасываться умелыми, знающими и заслуженными людьми. Он говорил от веры в нравственное величие революции, которое должно трогать даже людей консервативного воспитания, и гневно упрекал в малодушии тех большевиков, кто считал, что если человек когда-то был царским офицером, то он навсегда останется глух к призыву социализма.

Он сам старался внушить офицерам идею нравственного величия революции, омраченного ее бедствиями. Поэтому в некоторых его обращениях к офицерам содержится самая волнующая апология революции. Таков, например, отрывок из речи на открытии военной академии в 1918 году. По большей части речь была посвящена учебному плану академии, но в ней прозвучали слова, которые едва ли когда-нибудь слышали стены военных академий:

«Люди, непривычные к революции и ее психологии... могли с известным ужасом... глядеть на тот разгул и произвол анархии, который наблюдался на поверхности революционных событий. Но в этом разгуле, в явлениях самых отрицательных, когда вчерашний раб — солдат, попавший в вагон первого класса, срывал бархатную обшивку себе на портянки, в этом вандальском проявлении все же было пробуждение личности. Этот загнанный, затравленный русский крестьянин, которого били по физиономии, которого ругали самыми последними словами, попал в первый раз, может быть, в вагон первого класса, увидел бархат, а у него в сапогах были вонючие онучи, портянки, он сорвал бархат и сказал, что и он имеет право на кусок хорошего сукна или бархата. На второй, на третий день, месяц или год, нет, месяц, он понял безобразие расхищения народного достояния, но пробужденная личность, индивидуальность... в нем уже остались навсегда. Задача — ввести ее в рамки коллектива, заставить ее почувствовать себя не номером, не рабом, как раньше, и не только Ивановым и Петровым, но Ивановым-личностью»322.

Совершенно уверенный в силе своего интеллекта, Троцкий часто и сурово критиковал призванных им же генералов за их приверженность рутине, узость, а иногда высокомерие. Хотя он упрямо убеждал брать на службу офицеров старой армии, он весьма решительно и энергично взялся за обучение бывших унтер-офицеров и простых рабочих для нового офицерского корпуса. Он называл унтер-офицеров будущими «несокрушимыми офицерскими кадрами Советской Республики», говорил, что в русской революции, как и во французской, именно они несут маршальские жезлы в своих ранцах. К концу Гражданской войны «царские» офицеры составляли только треть командиров — две трети вышли из рядовых, и среди них были многие будущие маршалы и генералы Второй мировой. Но в 1918 году более трех четвертей командирского и административного состава Красной армии составляли офицеры царской армии, а в высшем командовании их доля была еще больше.

Конечно, среди них попадались настоящие и будущие предатели. Некоторые поджидали случая вступить в Белую гвардию, другие разворачивали войска таким образом, чтобы они несли потери и поражения, третьи передавали важные секреты вражеским штабам. Вскоре после того, как Троцкий занял должность наркомвоенмора, он выступал главным свидетелем на процессе адмирала Щастного, который обвинялся в подрывной деятельности. Адмирала приговорили к смертной казни по показаниям Троцкого. Процесс должен был внушить зарождающейся армии мысль, которая была совершенно естественной для любой зрелой армии: определенные поступки будут считаться изменой и наказываться. Это должно было припугнуть офицеров, сочувствовавших Белой гвардии. Во время Гражданской войны мало какое наказание, кроме смертной казни, оказывает профилактическое действие. Угроза тюрьмы не пугает потенциального предателя, ибо он в любом случае надеется на победу противника, который его освободит, прославит и наградит, или хотя бы на амнистию по окончании Гражданской войны. Приказы Троцкого по войскам изобиловали прямыми угрозами в адрес белогвардейских агентов. Но даже страх перед смертной казнью не был серьезным сдерживающим фактором для офицеров на линии фронта. Тогда Троцкий приказал брать на учет их семьи, дабы потенциальный предатель понимал, что в случае его перехода к врагу он оставит в заложниках жену и детей. Это была жестокая мера, и Троцкий использовал всю мощь своего красноречия, чтобы угроза прозвучала как можно весомее. Он оправдывал ее тем, что иначе революция потерпит поражение и ничто не защитит революционные классы от мщения белогвардейцев. Много невинных людей пострадало от паники, подозрительности и яростных вспышек Гражданской войны, и Троцкому очень часто приходилось напоминать излишне ревностным подчиненным, что цель террора