Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

как 6-й Финляндский стрелковый полк, потерявший до 50 % состава, наблюдалось массовое бегство. Когда министр труда М. И. Скобелев 1 июля 1917 года прибыл на фронт, чтобы помочь с наведением порядка, его делегацию, как утверждал очевидец, едва не растерзали «охваченные паникой, рыдающие, неуправляемые войска»[970].

История этого «наступления» Керенского хорошо известна[971], так же как и причины, по которым оно было организовано. Тогдашние либералы и социал-демократы понимали, насколько важно, чтобы революционная Россия соблюдала свои обязательства перед европейскими союзниками и предприняла последнее мощное усилие, чтобы обеспечить мир, требовавшийся молодой российской демократии для выживания. Это же понимание присутствует и в последующих изложениях Больших сюжетов. После формирования первой коалиции прилагались всяческие усилия к тому, чтобы убедить союзников изменить цели войны и высказаться за международную мирную конференцию. Из этих попыток ничего не вышло. Стратегия новых одновременных наступлений на европейском и русском фронтах обещала оказаться успешной, особенно после того как 6 апреля 1917 года в войну вступили США.

Кроме того, члены коалиционного правительства понимали, что России срочно требуется новая финансовая помощь со стороны Европы, без которой была бы невозможна и послевоенная реконструкция страны. П. Н. Милюков и его сторонники питали твердую убежденность, что правительству в этом отношении следует вести себя достойно, чтобы занять законное место на мирной конференции. 22 июня 1917 года «Известия» заявили, что сам факт наступления намного более важен, чем все до сих пор сказанное о войне. Он демонстрировал союзникам России, что революционное государство мобилизует все свои нравственные и материальные силы[972]. Вопрос был не только в политической и военной стратегии, но и в моральных обязательствах. За наступление выступали практически все ведущие российские политики, кроме большевиков и меньшевиков-интернационалистов[973]. Такие авторитетные газеты, как «Русские ведомости» и «Новое время», наряду с «Речью» и многими провинциальными изданиями называли наступление необходимым, последним серьезным шансом разгромить немцев и предотвратить реставрацию самодержавия, которую наверняка бы принесло поражение[974].

В отношении причин провала наступления тоже в целом существует консенсус. Либеральный Большой сюжет, продиктованный газетами той эпохи и мемуарами о ней, которые и отражали, и формировали точку зрения современников, ставит во главу угла бездумную демократизацию армии. Он делает упор на создании в марте солдатских комитетов и на принятии Декларации прав солдата, которая была навязана в мае Петроградскому совету А. Ф. Керенским. Среди положений декларации значились отмена обязательной отдачи чести и всех наказаний, «унижающих честь и достоинство солдата», определявшихся так расплывчато, что этот пункт можно было интерпретировать как запрет наказаний вообще[975]. Впрочем, главной причиной считалась неустанная антивоенная агитация большевиков во главе с В. И. Лениным, проявившаяся не только в демонстрациях 20 апреля и 18 июня, но и в наплыве большевистских агитаторов на фронте и широком распространении «Окопной правды».

Социал-демократы в целом разделяли эту точку зрения. Они тоже считали усилия большевиков по высмеиванию революционного оборончества пагубными не только для готовности солдат воевать, но и для работоспособности самого коалиционного режима. Большевистский радикализм как будто бы оказался созвучен менталитету солдат-крестьян, усиливая их нежелание воевать за пределами России и приглашая их к неповиновению. Историки, изучающие данный период, в основном согласны с этим, делая свои выводы под влиянием мемуаров и газет той эпохи.

Однако военные цензоры и армейские командиры видели дело в ином свете. По официальным данным, с 17 июня по 15 июля 1917 года около 80 цензоров Юго-Западного фронта задержали более 225 тыс. писем и посылок. Прочитав большинство, они не допустили к доставке по адресу лишь несколько сотен из них[976]. В начале марта 1917 года, после изучения проблемы, было принято решение, что военная цензура не нарушает права на свободу слова. Цензорам было предписано проявлять «объективность» при подборе отрывков для своего начальства. Те взгляды и деяния, которые прежде назывались просто «социалистическими», теперь следовало аккуратно обозначать как «преступные, антидисциплинарные и анархистские» по своей природе[977]. Как писали цензоры в своих донесениях, либералы и социалисты не ошибались, оценивая воздействие большевистского радикализма на фронтовые войска. Однако преемственность солдатских настроений и чувств в течение недель и месяцев, предшествовавших революции, более точно объясняла «деморализацию» и «военную усталость», на которую теперь указывали и командиры, и цензоры. Некоторые солдаты-фронтовики уже в апреле писали, что убивать немцев — это «не по-христиански». Другие признавались, что стреляли в своих собственных офицеров, которых считали ответственными за нехватку продовольствия и припасов, а также некомпетентными в военном плане. Солдаты задавались вопросом: раз война затеяна старым правительством, «так зачем же продолжать ее теперь? Землю, за которую мы сражаемся, даже нельзя вспахать»[978]. По словам А. А. Брусилова, многие солдаты не имели понятия, зачем они воюют, поскольку немцы не нападали. В глазах многих смысл войны за «мир без аннексий и контрибуций» был еще более непостижимым[979].

Более того, практически та же самая тревога, которую до февраля 1917 года испытывали сменявшие друг друга волны попадавших на фронт новобранцев, ощущалась и после перехода власти к Временному правительству. Питание по-прежнему было скудным. Лошади в некоторых кавалерийских и артиллерийских частях подыхали из-за нехватки овса. Как докладывал один цензор, сильнейшим фактором, подрывавшим моральное состояние армии, служил продовольственный вопрос: фронтовые письма были заполнены жалобами на проблемы с продовольствием[980]. По-прежнему процветали коррупция и черный рынок, причем ответственность за это солдаты все так же возлагали на своих офицеров и комиссаров. Уход за ранеными оставался неэффективным. Даже в ходе подготовки к наступлению солдаты как с разрешения своих комитетов и командиров, так и самовольно покидали свои части, чтобы повидать родных. Солдаты не имели «ни малейшего желания продолжать войну, мотивируя это тем, что голодают их семьи, поля остаются необработанными, а они не видят цели войны, затеянной старым правительством»[981].

Поскольку за все три года войны так и не было принято никакого единого закона о реквизициях, командиры по-прежнему решали эти проблемы по своей собственной инициативе, что порой имело очень болезненные последствия для местного населения. На состоявшемся в мае 1917 года Третьем военно-промышленном съезде положение описывалось как хаотическое. Земский союз предупреждал Петроградский совет, что вся система армейского снабжения находилась в развале. Владельцы недвижимости на территориях, прилегавших к Юго-Западному фронту, якобы угрожали оставить армию без продовольствия[982]. По донесениям цензоров, многие офицеры тоже выступали против наступления, хотя обычно ссылались на разные причины. Как писал один из них после начала наступления, армейские комитеты проделали «титаническую» работу, пытаясь донести до солдат идею о необходимости победы ради достижения мира и работая в тесном контакте с их командирами. Несмотря на это, поддержание дисциплины стало делом немыслимым: «теперь руководить солдатами при помощи дисциплины, которой, кстати сказать, совершенно нет — невозможно,