Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

class="p1">Изучая положение в Казанской, Тамбовской и Нижегородской губерниях, Бэдкок продемонстрировала, что солдатки были слабо представлены в различных комитетах и советах, сформированных после февраля, большинство из которых по-прежнему отличались преимущественно мужским составом и, скорее всего, соответствующим мировоззрением. Несмотря на демократизацию, мотивированные женщины оставались на обочинах институционализированной власти. Не исключено, что это было даже более характерно для новых комитетов и советов, чем для традиционных властных институтов наподобие сельских сходов, но, так или иначе, сочетание тревоги с недостаточным представительством почти наверняка разжигало эмоции и ослабляло социальные сдержки. Членов Тамбовского комитета общественных организаций обвиняли в «воровстве» и «казнокрадстве». В Казани солдатки прошли с транспарантами по улицам города, требуя всего лишь того, чтобы их услышали[948].

Это не означает, что в деревне прекратилась такая деятельность, как поддержка Красного Креста и заготовка бинтов для раненых. Крестьяне, как и все прочие, по-прежнему старались поддержать своих солдат, в то же время не поддерживая войну. И все же физические и эмоциональные элементы лишений и потерь — как сами трудности, так и сопутствующее им беспокойство — стали еще более невыносимыми после того, как исчезли препятствия к их выражению. Вовсе не обязательно ссылаться на стремление к единообразию и авторитарные наклонности, якобы заложенные в крестьянском менталитете и нравственных ценностях, чтобы признать, что в 1917 году и то и другое было сильно затронуто эмоциональными, материальными и физическими потерями, вызванными войной. Сопротивление крестьян сторонним властям едва ли могли одолеть бесчисленные комиссары и партийные агитаторы, налетевшие на них в апреле и в мае.

Снова «на краю гибели»

Несложно понять, почему как на протяжении этих трудных недель, так и вообще в то время главное место в Больших сюжетах занимали не проблемы дефицита и потерь, а политика. Политические вопросы находились в центре внимания всевозможных всероссийских конференций и съездов, проходивших в мае и в июне 1917 года, включая I съезд Советов, Восьмой съезд конституционно-демократической партии, Первую конференцию меньшевиков, Первую петроградскую городскую конференцию фабрично-заводских комитетов, первую с 1906 года конференцию профсоюзов и Всероссийскую крестьянскую конференцию. Самым важным из них с точки зрения поддержки коалиционного режима был I съезд Советов, продолжавшийся на протяжении первых трех недель июня 1917 года. На него прибыло более тысячи делегатов, представлявших около 400 советов, включая множество солдат.

Тон на заседаниях съезда от начала до конца задавали меньшевики и эсеры, выступавшие за войну как единственный эффективный способ защитить революцию. Австро-германская победа почти наверняка привела бы к восстановлению самодержавия. 105 представителей большевиков, включая Ленина, составляли чуть более 12 % делегатов съезда. Ключевые роли на I съезде Советов играли министры М. И. Скобелев, В. М. Чернов, А. В. Пешехонов и в первую очередь И. Г. Церетели. Под руководством Церетели съезд 543 голосами против 126 высказался за революционное оборончество. Он осудил произошедший 7–8 июня 1917 года скандальный захват Кронштадтского совета в особняке П. П. Дурново в Петрограде радикальными депутатами, которых газеты называли «анархистами», и их попытку создать Кронштадтскую республику. Делегаты съезда неоднократно выражали поддержку сильному коалиционному режиму. Церетели говорил о необходимости спасти страну, переживавшую, по его словам, «тревожную пору, опасную пору»[949].

Кроме того, лидер меньшевиков предложил съезду изгнать большевиков из сообщества революционных демократов. Опасаясь возможных большевистских выступлений против правительства, он хотел, чтобы Керенский разоружил армейские части, поддержавшие призыв Ленина к массовой демонстрации 10 июня 1917 года против войны и нового режима. Его попытки спровоцировали ответную яростную реакцию. Большевики обвинили Церетели в том, что тот «выдумал» вооруженное восстание с целью разоружить петроградских рабочих и распустить Петроградский гарнизон. Главным событием на съезде стала враждебная полемика между большевиками и умеренными социалистами, составлявшими подавляющее большинство. Политический раскол на левом фланге обозначился более четко, чем водораздел между социал-демократами и либеральными демократами[950].

Более того, Скобелев, Церетели и другие умеренные социалисты в своих речах едва ли не вторили кадетам. То, что говорил Скобелев об экономическом положении России, вполне мог сказать и Шингарев: «Только государственная власть может сказать, где предел экономического улучшения отдельных классов населения в связи с теми материальными благами в данный момент, которыми располагает государство. И тут у Временного Правительства есть программа и есть целый ряд законопроектов в виде реформ. Мы другого метода себе не представляем»[951]. Когда Ленин в своем пылком выступлении поставил вопрос «Идем ли мы вперед или назад?», Церетели возразил ему, что подлинные социалисты уже идут вперед, принимая для спасения экономики такие меры, которые наиболее полезны для всех слоев демократии. Они были разработаны Громаном и экономической комиссией Петросовета. В глазах Милюкова и его сторонников-кадетов позиция Церетели была в высшей степени безответственной. Министры-меньшевики в одностороннем порядке связывали авторитет государства с удовлетворением требований масс, открыто признавая, что в их глазах съезд Советов является «революционным парламентом», имеющим право формулировать государственную политику. В начале мая 1917 года на Восьмом съезде кадетов Милюков снова говорил, что его партия должна противодействовать дальнейшим реформам, за которыми стоит Петроградский совет, и бороться с двоевластием, укрепляя власть Временного правительства. Он снова с готовностью признал, что, по его мнению, будущее благополучие России невозможно без обладания Константинополем и проливами. Проявляя в ответ некоторую несдержанность, Некрасов и другие делегаты съезда объявляли, что этатистская позиция Милюкова все сильнее расходится с социально-экономическими реалиями. Солдаты не хотели воевать, потому что они утратили доверие к государству и не видели в войне иного смысла, помимо защиты родных очагов. Рабочих, одолеваемых тревогами и заботами, в первую очередь волновали насущные потребности их повседневной жизни. Лидеры Петросовета пользовались народной поддержкой, потому что выступали за достижение целей, интересующих народ. Кадетам же следовало четко обозначить, в чем, по их мнению, в этих условиях состоят жизненные интересы России, и соответственно сформулировать свои цели.

Всему этому сопутствовало первое четкое подтверждение того, что партии умеренных социалистов пользовались наибольшей популярностью в малых и больших городах, по крайней мере на тот момент. На первых выборах в Государственную думу, прошедших 30 мая 1917 года в десяти городских округах Петрограда, социалистический блок умеренных меньшевиков и эсеров получил 376 тыс. голосов. Почти одинаковое количество голосов было отдано за кадетов (171 тыс.) и за большевиков (160 тыс.)[952]. По словам кадета Г. В. Вернадского, будущего профессора русской истории, прежние крепкие провинциальные партийные группировки конституционно-демократической парии становились центрами сплочения помещиков и фабрикантов. Даже официальный журнал партии полагал, что кадетам «нужно серьезно подумать об этой правой опасности»[953]. Сторонники Милюкова обвиняли Некрасова в том, что он «ударил его в спину»[954].

Таким образом, хотя эти недели были отмечены усилением разногласий среди социалистов, в рядах русских либералов тоже нарастала раздробленность. На Торгово-промышленной конференции, которая открылась 1 июня 1917 года, снова раздавались призывы к введению трудовой повинности. Кроме того, делегаты потребовали