Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

Земельный вопрос был не единственным, будоражившим деревню в мае и в июне, хотя он и привлекал наибольшее внимание. В регионах, ввозивших хлеб и другие продукты питания, города и села по-прежнему испытывали беспокойство из-за нехватки продовольствия. Процессы, в течение последних двух лет подрывавшие коммерческий рынок хлеба и других дефицитных товаров, превратились в еще более серьезную проблему. Во многих коммерциализованных рыночных центрах и на сельских рынках, не слишком удаленных от железных дорог и речных портов, рост цен и отсутствие промышленных товаров порождали тревогу среди крестьян. Что же касается глубинки, там пагубное воздействие на распределение оказывал вопрос о количестве зерна, предназначенного для сдачи по разверстке[938]. Кроме того, сильные различия, в том числе в пределах одной губернии, возникали из-за того, что одни районы ввозили продовольствие, а другие вывозили. Хотя Шингарев и Громан существенно повысили твердые цены на зерно, дефицит и инфляция на территориях, где он наблюдался, влекли за собой дальнейший рост цен, вследствие чего перед жителями хлебопроизводящих районов стоял непростой выбор между убытками, вызванными подчинением закону, и прибылью, которую обеспечивало его нарушение. Во многих местах распространенным явлением стали мешочники, перевозившие на своем горбу мешки с зерном туда, где в нем ощущалась нужда[939]. По словам провинциальных делегатов прошедшего в мае первого Крестьянского съезда, в тех местах, где крестьянам с трудом удавалось прокормиться и где из-за огромных военных потерь многие деревни ощущали нехватку рабочей силы, «обычным делом» стал голод. В некоторых регионах крестьяне отбирали у помещиков военнопленных, заставляя их работать на своих землях[940].

Всего этого более чем достаточно для понимания объективного характера крестьянской активности в мае и в июне, даже со скидкой на ее неравномерность в пределах страны: открытого захвата помещичьих земель и их распределения между крестьянами в преддверии летнего сева; конфискации скота, а также сена и прочих видов фуража; порубки деревьев, особенно на дворянских землях, для нужд своих хозяйств и на дрова. Также можно увидеть и препятствия, с которыми в 1917 году сталкивались попытки перестроить Россию в соответствии с принципами политической демократии. Американский историк Майкл Хики показал, что состоявшийся в начале мая 1917 года в Смоленске губернский крестьянский съезд, присвоив прерогативы губернского комиссара и совета, издал свою собственную инструкцию, предписывавшую местным земельным комитетам отбирать у помещиков луга и леса. Неудивительно, что крестьяне, выбранные в земельные комитеты, во многих местах выступали за намного более решительные действия, включая захват частных имений[941].

Российский историк Б. Н. Миронов связывал истоки советского авторитаризма как такового с крестьянской народной культурой[942]. Однако в захватах земли можно усмотреть и связь с существовавшей в деревне после февраля 1917 года срочной потребностью в росте производства продовольствия и укреплении продовольственной безопасности. Причем этим захватам способствовали и нечеткие формулировки указа о земельных комитетах. С одной стороны, эта нечеткость требовалась, чтобы учесть значительные различия между местными обстоятельствами. С другой стороны, то, что новые земельные комитеты и местные крестьянские советы и комитеты злоупотребляли своей властью, представляло собой логическое следствие передачи полномочий из центра на места. Предлог для этой передачи был тем же самым, что и в 1915 году, когда на ней настаивали общественные организации: рациональное отправление власти ответственными людьми, которым доверяют их общины или сообщества, которые они представляют. Ни либералы, ни социал-демократы, до февраля составляя планы реформ, не были готовы к почти мгновенному возникновению многочисленных и конкурирующих друг с другом местных властей после изгнания царских чиновников. Не были они готовы и к тому, что крестьяне воспользуются силой, имеющейся у общины с ее полномочиями, для удовлетворения своих собственных материальных потребностей.

Важно понимать, что акты своеволия в деревне коренились не столько в авторитарных элементах крестьянской культуры, сколько в контексте жестокой и нескончаемой войны, все так же оборачивавшейся для сельского населения России огромными жертвами. Новые потери за март, апрель и май 1917 года составили более 280 тыс. человек, несмотря на затишье на фронте. Многие числились попавшими в плен или «пропавшими без вести», в их число входили и дезертиры. Воздействие этих потерь могло ощущаться и в хлебопроизводящих районах, и в тех, где своего хлеба не хватало, и в деревнях, удаленных от железных дорог, и в местностях поблизости от главных торговых узлов. И на фронт, и с фронта шли эшелоны, набитые войсками. Дезертиров и солдат-отпускников можно было увидеть буквально на каждой крупной станции. Для раненых, число которых увеличилось еще на 40 тыс. с лишним, по-прежнему не хватало должным образом оснащенных госпитальных поездов. Солдаты, писавшие домой, выражали не меньшее беспокойство за благополучие своих семей, чем до февраля, как бы радостно они ни приветствовали революцию.

Четким показателем крестьянского беспокойства по-прежнему служили протесты солдатских жен и вдов — солдаток. После того как Временное правительство 22 июня 1917 года повысило размер пособий, выплачиваемых солдатским семьям, и включило в число получателей пособий приемных детей и приемных родителей, в демонстрациях нередко принимали участие и другие родственники[943]. В 1917 году число мобилизованных в России приближалось к 15 млн человек, и потому оценка Сары Бэдкок, согласно которой в стране насчитывалось 14 млн солдаток, представляется вполне обоснованной[944]. Солдатки представляли семьи, в которых на военную службу было призвано большинство трудоспособных мужчин, в мае — июне 1917 года составлявших почти половину всего трудоспособного сельского населения. Таким образом, потери ложились особенно тяжелым бременем на тех, чьи сыновья и мужья были основными кормильцами семьи.

Недавние работы нескольких наиболее видных историков позволяют нам выявить побуждения, стоявшие в эти недели за протестами солдаток[945]. Самым мощным из них почти наверняка было озлобление. Всевозможные петиции и обращения, в эти недели лавиной, как пишет российский историк Л. А. Булгакова, обрушивавшиеся на различные органы власти, были составлены на все том же языке «чрезвычайной нужды», характерном и для предыдущих обращений: речь в них шла о неподъемных ценах, болезнях, детях-иждивенцах, утрате трудоспособности, но в первую очередь о голоде и тревоге, вызванной угрозой голода. В мае 1917 года солдатки из Владимирской губернии, обращаясь к А. Ф. Керенскому, чтобы не умереть с голоду, требовали новых пособий; должностных лиц из провинциального Енисейска тревожило то, что проявления раздражения со стороны родственников неженатых солдат могли угрожать общественному порядку[946]. В то время как до февраля для многих протестов были характерны «буйства», как показал канадский историк Марк Бейкер, теперь крестьянский гнев подпитывался не оправдавшимися ожиданиями и соответствующим разочарованием, которое сама революция принесла во многие деревни наряду с гражданскими свободами — включая и право на выражение гнева при взаимодействии с местными властями, представлявшими новый режим[947].