Читать книгу - "Из переписки моих родственников. Военные годы: 1941-1945 - Ирина Валентиновна Роскина"

я ей относила письмо, что Галкин[724] должен был звонить из Москвы о прекращении командировок. Сейчас стало опять чуть легче в этом вопросе, но ограничения страшные, и Арктический институт, в который устроилась Рая юрисконсультом, должен выехать в Псков в полном составе, если Папанин[725] не выхлопочет им остаться здесь, а пока что все сотрудники с 1/X без карточек. Рае я еще денег не давала, хотела сделать это со шкафа. Она меня очень выручила, предоставив свою портниху для переделки Катюшиного пальто, я совсем не знала, к кому обратиться, а в мастерских не добиться. Это ее казанская знакомая. Они получили свою квартиру через два суда (тот подавал кассацию), но стекла «враг» вывез, и они сейчас срочно готовятся к переезду, так как их выселяют из учреждения, где они находятся.

Память у меня стала никуда – не помню, писала ли я тебе, что Лидия Семеновна[726] тяжело заболела, как Мара когда-то, и боюсь, что это прочно. Да, Белка в Москве, приехала с ремесленными училищами, ходит в форме, растолстела опять по довоенному образцу, в Молотов возвращаться не собирается. Я в трепете, как она приедет, и все ее штучки начнутся сначала. В день отъезда Мары из Москвы она пришла к Наташе, и они все встретились, это было полной неожиданностью. Приедет она сюда, вероятно, в середине ноября.

Пиши подробнее о Гогушке, как у него настроение и самочувствие, как ты сама, мамуся?

Обнимаю и целую. Лида

346. Л. Д. Гринберг – Р. Н. Рабинович (из Ленинграда в г. Йошкар-Ола). 1 декабря 1944

Дорогая, давно не писала, но не забываю о вас, просто время не выходило. Приготовила еще два малюсеньких пакетика, чтобы завезти Мариэтте Эрнестовне, но не знаю еще и судьбы тех, так как не могу снестись по телефону с нею. На днях съезжу непременно.

Наташино письмо чрезвычайно интересно само по себе, и я полностью согласна с ней в том, что ей ничего больше не оставалось сделать, как руководствоваться собственным разумением. Другое дело, что Веру Львовну жалко, несчастная женщина пережила себя. Но почему Наташа должна за это отдуваться, а не родные сыновья, которые всю жизнь о ней нисколько не заботились? Те строки в письме, которые относятся к ее взаимоотношениям с родными, тоже мне очень понятны. В Москве и здесь люди настолько переполнены своими заботами, что им ни до кого дела нет. А Наташа отчасти сама себя, очевидно, так независимо поставила, а отчасти извечный роскинский эгоизм сказался. По опыту с Катюшей могу сказать, что всеобщее равнодушие к ее судьбе тоже меня всегда очень огорчает. Тот же дядя Митя, потерявший сына недавно на фронте, сейчас одинокий совсем и отлично обеспеченный человек, Зина Шнеер, даже Женичка Будде, наша Женичка, которая в письмах мечтала помочь мне во всем – это, конечно, была утопия, – даже не спросят меня никогда о ней. У Зины есть телефон, она в жизни не позвонит, с Женей мы встречаемся достаточно часто – все это носит самый светский характер.

Мне больно за Ниночку и Гришу, которых настолько забыли, что даже их живую девочку никто не вспомнит.

Конечно, Наташа совсем одна, имеет близкую родню, казалось бы, но разница в возрасте и положении слишком велика для дружбы, а остальное уже вне их сферы. Денег она имеет достаточно, так что ты не посылай, они вам нужнее. Белка поругивала ее по приезде за излишнюю расточительность, она еще не знает цены деньгам, так как имеет их все время. Но Бог с ней, немножко потратится, ведь в Йошкар-Оле жилось так трудно, обносилась она, понятно, здорово, ну, купит чего-нибудь, ведь ей все-таки 17 лет. А что она довольна своей жизнью – это самое главное, в настоящее время она устроена действительно отлично. Ты можешь за нее только порадоваться.

Почему Гогушка стал плохо себя чувствовать? В открытке ты пишешь, что сейчас у него много работы, надолго ли это? Не надо ему форсировать занятия, пока он лучше не окрепнет.

Со шкафом у меня все на точке замерзания, некогда заняться этим делом. Ранняя темнота очень ограничивает возможности, дома у нас, кстати, до сих пор такое отчаянное напряжение, что одно горе. Это чисто домовая неувязка, но никто не прилагает никаких усилий для перемены, и мы очень страдаем. С завода обещали дров, но до сих пор не привезли, и мы одалживаем по полену у всех соседей, так как купить – это дело случая и у меня никак не получается. Сергей по этому поводу в бешенстве и грозится расколоть наш письменный стол, требуя одновременно от меня, чтобы я его не кормила вечером.

Марина инертность по-прежнему является для меня самой губительной отравой. Хотя бы в этом случае. А если завод вовсе не даст, то нам надо погибать голодной смертью, что ли? Ведь устраиваются люди. Если бы я не работала, я бы давно достала, но я ведь не имею физической возможности, а он по своему положению может и уйти днем, и вообще собой распоряжаться. Нет – раз по официальной линии не вышло, то это уже все достается мне, а я должна согнуться вдвое, распластаться, лопнуть, но достать, ведь я же не оставлю так!

И это во всех решительно вопросах жизни, начиная с белья, еды, одежды и т. д. при этом все должно быть чисто – само по себе, вкусно, приятно, жена, естественно, должна его вечером приветливо встретить и уделить часок для беседы – он ничего не требует, но все это есть в глазах. Мамуся, почему он ничего не видит и не понимает?

К тому же ему приятно, чтобы я была одета не хуже других, но это окончательно осуществить немыслимо, даже при деньгах безумно все сложно.

Просто не знаю, как будем дальше жить, настолько жизнь закручивает замысловато, а дети предъявляют все большие запросы.

Обнимаю и целую. Лида

347. Л. Д. Гринберг – Р. Н. Рабинович (из Ленинграда в г. Йошкар-Ола). 9 декабря 1944

Дорогая, хочется написать тебе еще эпизоды из жизни ребят.

Катюша преуспевает в драмкружке, с моей легкой руки. С баснями Крылова «Лжец» и «Зеркало и обезьяна» она выступала на шефском заводе и в концерте ДПШ[727], имела успех и сейчас идет отбор на концерт во Дворец Пионеров, не знаю, выделят ли ее. Она очень хорошеет, у нее много лукавства в мордочке, и ее до зарезу нужно одеть, но некогда этим заняться. Зимнее ей до сих пор шьется, она ходит в летней жакетке и по свойственной ей безалаберности, имея две пары рейтуз, шерстяные чулки и