Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

Рядом с ними возникали новые герои – деятели культуры. Он написал портреты артистов Д. Н. Журавлёва (1948) и Л. П. Орловой (1955), скульпторов С. Н. Попова (1948) и Лишева (?), архитектора Н. Я. Колли, живописца В. К. Бялыницкого-Бирули, поэта М. В. Исаковского (1953, 1954, 1959), писателя М. С. Бубеннова (1955), кинооператора Б. А. Петрова и других.

Профессор Федор Модоров на занятиях со студентами своей персональной мастерской. Фото. 1950. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

В 1958 году Модорова избрали членом-корреспондентом Академии художеств, в 1960-м наградили вторым орденом Трудового Красного Знамени[2153], а еще через два года – попросили на покой[2154]. Граница между прочным успехом последних лет и отставкой оказалась очень легкой, проницаемой для динамичного напора хрущёвского времени. До последнего Модоров не терял надежды завоевать исторический дом на бывшей Мясницкой, чтобы превратить его в главный корпус своего вуза. Он верил, что в 1962 году сможет наконец решить эту задачу. Рассчитывал отпраздновать победу грандиозной выставкой картин выпускников Училища живописи, ваяния и зодчества. Не осуществилась и мечта построить новый институт, «хотя бы в 20 000 метров»[2155]. Зато Модоров сумел возвести стены того здания, которое проектировала Академия художеств, принимая на себя в 1948 году ответственность за будущее художественного образования. При всех претензиях, Суриковка отвечала возложенной на нее миссии создания «стройной системы грамотной подготовки будущих художников»[2156]. Институт при Модорове воплощал частный пример такой системы и был фактором ее масштабирования. Поскольку многое проясняется по прошествии лет и в сравнении, стоит обратить внимание на отзыв М. В. Алпатова, который «говорил о времени Модорова» в МГХИ, «что это был век Перикла, такой там был потом упадок»[2157]. Для взвешенной оценки модоровского наследия полезно прислушаться и к П. Д. Покаржевскому, хорошо знавшему предмет и не обязавшемуся партийной верностью ни одному из художественных лагерей. Он вспоминал, что при Модорове «повысилось требование к рисунку и композиции, шире и результативнее были организованы поездки на летнюю практику: во Вьетнам, Индию, Братск, на Целину, в Прибалтику»[2158]. К достижениям вуза Покаржевский относил «разработанные программы преподавания рисунка, живописи, скульптуры, графических дисциплин и театрально-декоративного искусства»[2159], а также ряда теоретических курсов. П. Д. Покаржевский считал, что «система преподавания по специальным предметам <была> направлена на развитие индивидуальности учащегося»[2160], что существовала «серьезно поставленная»[2161] летняя практика и продуманная, многоступенчатая методика подготовки дипломных работ. Недостатки же в основном связывал с объективными обстоятельствами «цыганской жизни» из-за отсутствия единого здания. Главным, по мнению Покаржевского, было то, что институту удалось воспитать немало видных художников.

Федор Модоров. Портрет поэта М. В. Исаковского. 1959. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Сам Модоров числил за собой до ста учеников, среди которых Б. Неменский, В. Стожаров, П. Смолин, С. Ткачёв, Н. Андронов, М. Савицкий, Н. Терещенко, И. Солдатенков, А. Мазитов, Н. Садуков, А. Тимофеев, В. Каменский, А. Заусаев, В. Дмитриевский, О. Вишняков и другие. Поскольку роль администратора ощутимо превалировала в жизни Модорова «суриковской» поры над миссией педагога, многих студентов его мастерской позднее записали на счет ассистента Мочальского, что, наверное, было справедливо и отражало фактический расклад. Административный стиль, к которому Модоров был склонен, сушил отношения со студентами. Почти полтора десятка лет в МГХИ оставили мало следов ученической благодарности, теплоты и в этом смысле резко контрастируют с эпохой Мстёрской коммуны или с периодом работы во ВГИКе. Федор Александрович не то чтобы решительно изменился, а как бы позволил на пороге старости огрубеть некоторым чертам характера, присущим ему с юности[2162]. При этом сберег в себе главное, что неожиданно приоткрывает одна из стенограмм рутинного заседания ученого совета Суриковского института 1958 года, посвященного итогам учебного года. Прощаясь с коллегами, Модоров говорит им: «Главное – любите друг друга и помогайте друг другу в нашем общем деле…»[2163]

Вместо эпилога

Время оглянуться

Учат нас теперь знатоки, что маслом не надо писать все, как оно точно есть. Что на то цветная фотография. Что надо линиями искривленными и сочетаниями треугольников и квадратов передавать мысль вещи вместо самой вещи.

А. И. Солженицын. Пасхальный крестный ход[2164]

Незадолго до смерти, потерявший свои синекуры, а вместе с ними влиятельность и клиентелу, А. М. Герасимов писал: «Трагедия моего поколения состоит в том, что мы похожи на зрителей, которые должны покинуть театр в тот момент, когда занавес поднимается перед самым интересным актом»[2165]. Переведенный ходом истории в разряд «зрителя», Александр Михайлович в глубине души не считал игру проигранной, думал: «Еще позовут»[2166]. Модоров, отставленный от дел, тоже не чувствовал себя «уходящей натурой», хотя об этом ему прямо напомнили в конце 1962 года устроители выставки к 30-летию МОСХа. В обширной экспозиции не нашлось места ни одной модоровской картине. По существу, художника вычеркивали из истории советского искусства. Обиду усугубляло сознание, что к решению приложили руку недавние студенты МГХИ, определявшие теперь новое лицо Московского союза во главе с Д. К. Мочальским: Павел Никонов, Петр Смолин, Николай Андронов. План выставки был составлен искусствоведом Владимиром Ивановичем Костинымo, исходившим из действительно перезревшей необходимости «показать… творчество забытых и полузабытых художников», включая «активно выступавших в 20-е годы»[2167]. Логика неутихающей борьбы снова не искала равновесия, а требовала использовать по максимуму результат победы одной из сторон в очередном раунде.

К. Е. Ворошилов на выставке в Манеже слушает пояснения Е. А. Кацмана у скульптуры Э. Неизвестного. Крайний слева – Ф. А. Модоров. 1962. Фотография из книги Т. В. Хвостенко «Вечера на Масловке близ “Динамо”. За фасадом пролетарского искусства» (Т. 2. 2003)

Дочь Модорова рассказывала, что отца не пригласили в Манеж[2168], когда 1 декабря 1962 года Хрущёв, сопровождаемый избранными деятелями искусств, осматривал выставку. Федор Александрович узнал о подробностях разразившегося там скандала от очевидцев. Считается, что публичный разнос, учиненный главой государства студийцам Элия Белютинаo, обструкция в адрес Эрнста Неизвестного, стали следствием расчетливой провокации, организованной академистами вместе с поддержавшими их чиновниками[2169]. В гуще событий были неувядаемый Кацман[2170] и А. Герасимов[2171], стремившийся к реваншу. Федор Модоров, как всегда, сторонился интриг[2172]. Посетить экспозицию нашумевшей выставки ему удалось вскоре вместе с Ворошиловым, для которого устроили специальную экскурсию. Сохранились снимки этого осмотра. Выражение лица маршала, застывшего перед картинами белютинцев и работами Неизвестного, красноречивее всяких слов говорит о его впечатлении. Рефлексия Модорова тоже выглядела предсказуемо. В черновике неопубликованной статьи об И. И. Бродском он написал, что «выставка „30 лет МОСХ“ обнаружила… мышление» тех, «кто смолоду был ушиблен формалистическими выкрутасами», и благодарил Хрущёва, «что он этих ушибленных выпорол…»[2173].

Семнадцатого декабря в Доме приемов на Ленинских (Воробьёвых) горах состоялась первая из двух встреча Хрущёва с творческой интеллигенцией. Федор Модоров принял в ней участие. Замысел мероприятия вытекал из событий в Манеже. Главной мишенью критики