Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа"

замка, по-видимому, проще, чем у колесцового, он представлял, однако, большие практические трудности. Нужно было, чтобы удар кремня о огниво открывало полку, чтобы этот удар производил искры, и, что довольно трудно, чтобы эти искры падали в открытую полку. Насечки, которые испанцы ввели в замок микеле, имели недостаток быстрого разрушения кремня: их не видно в самых древних французских замках. В последних удар курка происходит почти перпендикулярно плоскости огнива: это расположение было благоприятно для открывания полки, но мало благоприятно для надлежащего направления искр, и должно было быть много осечек.

Этот механизм называли кремневым замком (fusil): так говорили «пистолет с кремневым замком», как говорили «пистолет с колесцовым замком». Очень варьировали устройство внутреннего механизма, предназначенного производить быстрое движение курка, и подражали устройствам, заставлявшим вращаться колесо. Любопытно проследить в коллекции оружия прогресс этого механизма, который был принят для вооружения всех французских пехотных войск по совету знаменитого Вобана.

Задолго до этой эпохи аркебузы, оружие достаточно легкое, чтобы стрелять без упора, и которое долго употребляли наряду с мушкетами, были мало-помалу оставлены пехотой.

В первой половине шестнадцатого века примерно десятая часть пехотных солдат была снабжена огнестрельным оружием, остальные были вооружены пиками. Доля огнестрельного оружия непрерывно возрастала, и аркебузу оставили как малоэффективную, чтобы пользоваться исключительно мушкетами, сопровождаемыми вилкой, которую солдат втыкал в землю, чтобы поддерживать переднюю часть оружия. Это было при Карле IX, что Строцци, полковник-генерал французской пехоты, заменил в армиях употребление мушкета употреблением аркебузы; но лишь при Людовике XIV оставили фитильные и колесцовые замки для ударных замков. В 1680 году Вобан изобрел соединение на одном и том же оружии серпентина и замка ружья: эта предосторожность, без сомнения, все еще казалась ему необходимой из-за осечек и малой надежности хрупкого механизма.

Наконец, к ружью приспособили штык, и преимущество соединения двух свойств ручного и метательного оружия заставило оставить пику и привело к тому, чтобы иметь лишь один вид вооружения для пехоты.

Здесь завершается задача, которую мы на себя возложили. Мы, насколько возможно, сжали наиболее важные факты в узкие рамки, которые нам предстояло заполнить; и мы поверим, что оказали действительную услугу художникам, если предоставили им достаточные документы, относящиеся к Оружейному делу, чтобы избежать прискорбных анахронизмов, которые встречаются лишь слишком часто в произведениях современного искусства.

КЕРАМИКА.

История керамики Средневековья окутана завесой, которая, вероятно, навсегда останется непроницаемой; действительно, несмотря на неустанные исследования местных комитетов, несмотря на введение в научный обиход многочисленных хартий, ничто не разрешило археологических сомнений относительно мест, где на нашей земле зародилось и развивалось гончарное производство. Та же неуверенность витает вокруг происхождения свинцовой глазури и различных способов её применения.

Что достоверно, так это то, что во времена Юлия Цезаря прекрасные сосуды, выточенные Херастратом и Фериклом, расписанные Аристофаном, Полигнотом или Эвфимидом, были уже лишь предметом любопытства, а римские изделия стали их несовершенным подражанием; наконец, примерно к третьему веку нашей эры это производство угасло, чтобы больше не возродиться. Сменились ли ему сразу глазурованные керамические изделия? Можно так полагать, судя по лампам с рельефом, покрытым переливающейся зелёной глазурью, которые имеются в коллекциях Национальной библиотеки и Севрской мануфактуры. Как бы то ни было, с той поры керамика перестала быть искусством и оставалась в рамках ремесла, призванного удовлетворять самые грубые жизненные потребности. Казалось, нашествия и войны должны были погубить последние остатки былого великолепия, если бы не самые удивительные образцы искусств, готовых угаснуть, которые, будучи перевезёнными в Византию, не возродили восточную цивилизацию, от которой они, возможно, изначально и произошли, и не подготовили возрождения, проявившегося позднее.

Франция по праву может гордиться тем, что опередила другие нации на этом новом пути; раскопки в гробницах древнего аббатства Жюмьеж обнажили фрагменты сосудов с рельефом, покрытые свинцовой поливой; эти сосуды изготовлены из твёрдой, пористой, тугоплавкой массы, а дата захоронения, в котором их нашли, позволяет отнести их изготовление к 1120 году. Спустя столетие, анонимный гончар из Шелестадта в свою очередь применил глазурь к керамике, и, несмотря на важность такого открытия, история едва ли упоминает этот факт; в «Анналах доминиканцев Кольмара», опубликованных Урстицием в его сборнике «Scriptorum rerum germanicarum», находится лишь краткая заметка, относящаяся к событиям 1283 года: «Obiit figulus Stezlstatt qui primus in Alsaliâ vitro vasa fictilia vestiebat» (Скончался гончар из Шелестадта, который первым в Эльзасе покрывал глиняные сосуды стеклом).

Но если Европа столько веков медлила с тем, чтобы вновь занять первое место в керамическом искусстве, то Азия восполнила этот пробел и внесла свой вклад в прогресс керамики. В то время как Франция, Германия и Италия создавали свои первые глазурованные изделия, Персия и Армения заставляли сверкать свои памятники под блеском эмалевых покрытий, будь то эмаль, действительно сходная с той, что использовалась на настоящих фаянсах, или же её следовало бы отнести к категории силикатно-щелочных полив.

Торговля, разумеется, должна была распространить некоторые из этих изделий в Европе, и одного их вида, без сомнения, было достаточно, чтобы возбудить соревновательный дух у наших художников-керамистов; так, дамасская керамика, вероятно, довольно несовершенная, благодаря своей новизне находила место в дворцах королей и среди диковинок, достойных упоминания в драгоценных описях, из которых история черпает сегодня столько важных материалов.

Вскоре рядом с нами возник новый источник вдохновения. Укрепившись в Испании силой оружия, арабы не замедлили пожелать насладиться плодами своего завоевания, украсив его мирными искусствами. Известно, какие волшебные творения рождались из гения их архитекторов и как они воплотили в Гранаде образ блаженного обиталища. И сегодня восхищают изразцы, покрытые яркими эмалевыми красками, с религиозными и нравственными изречениями, которыми они украшали голые стены: любопытные сосуды Альгамбры останутся образцами вкуса и элегантности, пока у искусств будут последователи.

Так неужели в глазурованной керамике арабов мы находим корень итальянского и французского фаянса? Мы не стали бы утверждать это абсолютно, ибо принадлежим к числу тех, кто отводит большую роль прогрессу и для кого не всё объясняется плагиатом.

Скалигер сообщает нам, что на Балеарских островах существовали арабские мануфактуры, чьи изделия, несомненно, могли попасть в Италию; он даже утверждает, что слово «майолика», применявшееся в этой стране к глазурованным изделиям, является лишь искажением названия материнской мануфактуры, «Majorica»: Майорка. Посмотрим, должно ли так быть.

Возможные изделия Майорки предстают перед нами в двух формах: арабо-испанские и испано-арабские. Первые, из серовато-розоватой массы, покрыты желтовато-коричневой эмалью, украшенной арабесками, птицами и млекопитающими чисто восточного стиля; эти орнаменты имеют яркий цвет, золотисто-медный блеск, подобия которому нигде не найти. Вторые, из аналогичной, но лучше обработанной