Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

над производством, транспортом», а при необходимости могло прибегнуть и «к организации производства». Предлагались конкретные меры, в число которых входили «последовательная перестройка финансовой системы на демократических началах», усиление контроля над продовольственным снабжением и распределением потребительских товаров первой необходимости, а также «всесторонняя защита труда»[904]. Кроме того, было объявлено о создании нового совета по главе с Шингаревым «для подготовки общего плана и неотложных мер финансового преобразования». Также предусматривались новые меры, направленные на укрепление оставшихся от старого режима совещаний по топливу, транспорту и обороне. В ведение председателя Особого совещания по топливу были переданы торговля топливом (объявленная исключительной монополией государства) и право устанавливать цены, по которым государство закупало топливо у производителей и продавало его потребителям. На рынках тканей и кожи созданные к концу 1916 года Центральный хлопковый комитет и Центральный шерстяной комитет, по словам одного наблюдателя, «практически ликвидировали все существовавшие частные коммерческие механизмы», устанавливая на местном уровне твердые цены на хлопок, шерсть и другое сырье, а также на готовую продукцию. Министерство торговли и промышленности старалось установить для производителей металлов принудительные твердые цены, охватывавшие пятнадцать видов продукции[905].

Участие Скобелева в этой работе заключалось в институционализации механизмов улаживания конфликтов. Уже через несколько дней он создал при своем министерстве специальный Отдел взаимоотношений труда и капитала. Шести его отделениям со штатом из сведущих людей предстояло решать всевозможные вопросы. Уже за первые несколько недель на суд Отдела было вынесено более 550 конфликтных ситуаций, разрешение которых требовало огромной административной работы[906].

Другим вполне прописанным элементом революционной политики являлись конфликтные комиссии. Новое правительство и руководство Петроградского совета, сумев 10 марта 1917 года прийти к всячески превозносившемуся соглашению с Петроградским обществом заводчиков и фабрикантов (ПОЗФ) о создании рабочих комитетов и 8-часовом рабочем дне, призвали к учреждению конфликтных комиссий на всех предприятиях и центрального совета для рассмотрения апелляций[907]. Центральные и местные конфликтные комиссии также создавались в Москве и в других городах. На Урале их учреждению упорно сопротивлялись местные горнопромышленники, не желавшие вводить и 8-часовой рабочий день. Чтобы уговорить их, на Урал был направлен прогрессист А. А. Бубликов. Однако ему не удалось сломить сопротивление[908].

Либералы и прогрессивные промышленники выступали за создание конфликтных комиссий, потому что хотели избежать забастовок и сохранить порядок. Коновалов полагал, что конфликтные комиссии помогают поднять отношения между рабочими и нанимателями на «европейский уровень». Такие социал-демократы, как Гвоздев, видели в них путь к усилению рабочих организаций на предприятиях[909]. 14 марта 1917 года ПОЗФ выбрало 16 своих представителей в новую Центральную примирительную камеру. В надежде на поддержку со стороны промышленников ей отвели помещение там же, где располагалось ПОЗФ — на Троицкой, 26. Из-за волнений на предприятиях Центральной примирительной камере следовало немедленно приступать к работе. К 21 марта Петросовет так и не направил в нее своих представителей, поэтому ПОЗФ обратилось к нему с настоятельной просьбой принять «неотложные меры» по повышению «своего авторитета у рабочих масс». Поскольку рабочие продолжали «предъявлять самые разнообразные и зачастую вовсе неисполнимые требования» и «применяли силу против неугодных им лиц», нужно было срочно «восстановить нормальную фабрично-заводскую жизнь в кратчайшее время»[910].

Для самих рабочих конфликтные камеры были приемлемой инновацией, впрочем, не вызывавшей у них большого восторга. Когда эти комиссии начали принимать решения о восстановлении на своих должностях управляющих, самовольно смещенных новыми рабочими комитетами, те просто игнорировали эти вердикты[911]. Например, несмотря на единогласное решение Московской конфликтной камеры о том, что женщины могут работать проводниками на Николаевской железной дороге между Москвой и Петроградом, комитет проводников отказался допускать их на пассажирские поезда[912]. Конфликтные камеры работали так, как было задумано, преимущественно в тех случаях, когда они выносили решения в пользу рабочих. Так, на одном заводе за увольнение явно некомпетентного счетовода проголосовали 7 против 3; в другом случае камера, разбиравшая дело женщины-мастера, выслушав свидетелей, подтвердивших выдвигавшиеся против нее обвинения в грубости, чрезмерных штрафах и отказе разрешить больному рабочему уйти с работы, утвердила ее увольнение 9 голосами против 1[913]. На некоторых заводах антагонизм, проистекавший из уже пережитого и из эмоций, пустил такие крепкие корни, что это исключало всякую возможность примирения, как отметила Хизер Хоган, американский историк, изучившая 160 диспутов на казенном Балтийском судостроительном заводе. Например, давно работавшего на заводе инспектора обвиняли в том, что он «смотрел на женщин как на игрушки… которые он мог купить за десять рублей»[914]. В подобных случаях само оглашение претензий, казалось, только провоцирует новые конфликты. Фабрично-заводские комитеты и организаторы новых профсоюзов считали, что конфликтные камеры покушаются на их собственные прерогативы. В то же время владельцы и управляющие предприятий усматривали в их работе посягательство на свою власть.

Одна из самых впечатляющих неудач при попытке играть роль посредника постигла в эти недели комиссию Г. В. Плеханова. Ее создали при Министерстве путей сообщения для пересмотра ставок зарплаты и жилищных условий железнодорожников, которые по-прежнему держали в своих руках «живой нерв» России[915]. В состав комиссии входило равное число представителей Исполкома Петроградского совета и Министерства путей сообщения, а также представителей железнодорожников. Ее членом был и председатель Рабочей группы ЦВПК К. А. Гвоздев, представлявший в комиссии Рабочую секцию Петросовета. Когда комиссия объявила, что каждый из 300 тыс. российских железнодорожников будет получать особую надбавку до тех пор, пока не будут пересмотрены ставки зарплаты, это почти наверняка породило такие ожидания, осуществление которых было комиссии не под силу.

С одобрения нового коалиционного правительства размеры надбавок были публично оглашены 13 мая 1917 года. «Комиссия под руководством Плеханова решила», — значилось в объявлении, — что, пока не будут установлены новые ставки зарплаты, соответствующие экономической ситуации в стране, она должна «прийти на помощь самым нуждающимся работникам». Надбавки, выплачивавшиеся за счет крупных кредитов, предоставленных Госбанком, задним числом учреждались с 1 апреля с тем, чтобы учесть жизненные интересы страны[916].

Какое же разочарование должны были испытать члены комиссии, когда ее решения стали объектом нападок не со стороны Петросовета или правительства, а со стороны самих железнодорожников. Почему дело обстояло таким образом, ясно следует из петиций железнодорожников. Почти все они излагали языком «чрезвычайной нужды» вопросы, не рассматривавшиеся комиссией: ничтожные заработки поденных рабочих, бремя принудительной сверхурочной работы, недостаточные ссуды на оплату жилья, а также практики распределения премий самими администраторами высшего звена как на частных, так и на казенных железных дорогах[917]. «Считаю своим долгом проинформировать вас», — телеграфировал из Перми инженер Першин, — что «материальное положение работников, получающих заработную плату ниже прожиточного минимума», «с каждым днем ухудшается [и] дошло до нетерпимой крайности. Вдоль линии буквально голод»[918]. Плеханов и другие члены комиссии понимали, что для