Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

class="p1">Итак, новая концепция Струве относительно путей развития русского образованного сословия окончательно проясняется: будучи детищем Петра Великого, это сословие получает здоровое продолжение в пушкинской линии русской культуры; линия Радищева же – дефектное ответвление русской культурности, продуктом чего и становится феномен «интеллигенции». И основными проявлениями этой «болезни» для зрелого Струве являются уже не столько атеизм и социализм (Радищев, повторяю, не был выразителем ни того, ни другого), а отклонения, скорее, психические: избыточная чувствительность, тяга к преувеличениям, отсутствие меры, что неизбежно ведет к политическому радикализму.

Попутно заметим, что цитируемая статья Струве 1927 г. отбирает приоритет у Н.А. Бердяева, по недоразумению отданный ему невнимательными исследователями, – о том, что якобы именно он, Бердяев, является автором концепции «Радищев – первый русский интеллигент». Действительно, в «Истоках и смыслах русского коммунизма» (появившихся на английском языке в 1937 г., а на русском – лишь в 1955 г.) Бердяев писал: «Уже в XVIII в. начал зарождаться тип русской интеллигенции… Первым русским интеллигентом был Радищев, автор “Путешествия из Петербурга в Москву”. Слова Радищева: “душа моя страданиями человеческими уязвлена была” конструировала тип русской интеллигенции (курсив мой. – А.К.). Радищев был воспитан на французской философии XVIII века, на Вольтере, Дидро, Руссо. Но он не был антирелигиозного направления, как многие “вольтерианцы” того времени. Французские идеи преломились в русской душе прежде всего как сострадательность и человеколюбие»[1007]. Эти фразы Бердяева, написанные, повторяю, в 1937 г., помимо прочего, окончательно дезавуируют противопоставление Петром Струве в 1909 г. «образованного класса» и «интеллигенции», как типологию общевеховскую (эта ошибка также кочует из работы в работу)[1008].

Разумеется, возникает вопрос: что конкретно побудило П.Б. Струве так радикально пересмотреть в 1920-е гг. типологию течений в русском освободительном движении – по сравнению с «Вехами», где он и так уже достаточно далеко ушел «вправо» в своей критике левого радикализма? Несомненно, что эту эволюцию Струве проделал вслед за своим кумиром – А.С. Пушкиным. Будучи блестящим знатоком творчества Пушкина (об этом еще пойдет речь ниже), Струве, разумеется, знал что «Пушкин ценил и поэтический талант, и свободолюбие Радищева»[1009].

«Правду, однако, сказать, – продолжает Струве, – Пушкин совсем по-иному любил свободу, чем Радищев», и в поздних суждениях Пушкина о Радищеве (речь, конечно, идет о таких работах Пушкина, как «Мысли на дороге» 1833–1835 гг. и о более поздней специальной статье «Александр Радищев», написанной весной 1836 г.) «чувствуется непрерывный протест здорового уравновешенного человека против преувеличений развинченно-чувствительного психопата»[1010].

«История с Радищевым» – показатель существенного уточнения Петром Струве критериев «личной годности» в эмигрантский период. Однако многие базовые характеристики, намеченные им еще в середине 1900-х гг., долгие годы так и остались неизменными.

Формирование концепции «личной годности»

Один из ближайших друзей и соратников П.Б. Струве, как в России, так и в последующий эмиграции, Семен Людвигович Франк, заметил однажды, что одним из «очарований личности» Струве «было сочетание в нем страстной убежденности, морального пафоса с широким, терпимым, снисходительным отношением к людям, с признанием законности многообразия индивидуальных дарований, призваний и склонностей»[1011].

Именно это внимание к «положительной ценности» каждого конкретного человека, добавляет Франк, исключало для Струве возможность быть «партийным человеком» в собственном смысле слова, «быть плененным какой-либо партийной узостью, односторонностью и пристрастностью». Любимым лозунгом Струве было: «надо рассуждать по существу», что для него означало (опять цитирую Франка) «оценивать явления жизни и ценность отдельных людей по их собственному внутреннему содержанию, по их объективной ценности – независимо от того, имеем ли мы дело с политическим другом или врагом». Франк вспоминал, что Струве «постоянно боролся против распространенной в русской либеральной и радикальной журналистике привычки без разбору высмеивать политических противников, высказывать о них огульные отрицательные или пренебрежительные суждения, а также применять разные мерила моральной оценки к врагам и друзьям». Франку запомнилось, например, возмущение Струве, когда один из штутгартских сотрудников «Освобождения»» грубо-пренебрежительно отозвался в одной из статей о литературных достоинствах консерватора М.Н. Каткова: идейно-политические расхождения не могли, согласно Струве, колебать качественные оценки масштабной личности. Франк вспоминал также, что и суждения Струве о личном составе русской правящей бюрократии (даже в эпоху юности, когда тот был ее бескомпромиссным оппонентом), всегда были строго индивидуальны: «Струве отчетливо различал в ней между людьми одаренными и бездарными, просвещенными и грубыми, добросовестными и недобросовестными. И такое же различие между людьми он делал позднее в оценке своих политических противников слева… Питая жгучую личную ненависть к Ленину, как натуре злобной и жестокой, он с почти благоговейным уважением отзывался о личности социал-демократки Веры Засулич»[1012].

Создание основного смыслового каркаса концепции «личной годности» можно отнести к 1906–1907 гг. В статье, написанной на новый 1906-й год и опубликованной в «Русских ведомостях» в первом, новогоднем номере, Струве выдвинул важный тезис о том, что судьбу больших социальных событий в конечном счете определяет тип человеческого поведения. Согласно Струве, общественные катаклизмы очень часто провоцируют у людей утрату душевного равновесия и самоконтроля. Такая потеря самообладания может проявляться в двух, внешне несхожих, но в сущности единых в своей основе вариантах человеческого поведения. «Жестокие удары, обрушившиеся на нас, – пишет Струве, – могут одних, всегда плывущих по течению, привести к постыдной капитуляции, других – лишить всякого самообладания и довести до исступления. В сущности, эти различные по своим внешним проявлениям состояния тождественны (курсив мой. – А.К.), ибо они имеют один глубокий внутренний источник – утрату душевного равновесия»[1013].

Струве, таким образом, нащупывает тему, которую потом будет многократно варьировать на протяжении всей дальнейшей творческой биографии. Россия, согласно его умозаключению, страдает не только, а подчас и не столько от консервативной недвижимости, апатии и конформизма, сколько от ложного активизма – самонакрутки и самоисступления, иногда искусственно спровоцированных и нагнетаемых. Но размах и горячность – вовсе не признак силы: «Бывают исторические моменты, когда сила может быть только в холодном самообладании, в выдержке, в упорстве, когда размах обнаружил бы только слабость»[1014]. Здесь, как мне кажется, уже намечается тот основной круг личностных человеческих качеств, который впоследствии будет представлен Струве как эталонный набор «личной годности»: «холодное самообладание», «выдержка», «упорство»…

Практически никто из исследователей творчества Струве не написал еще подробно о том, что разработка им концепции «личной годности» в известном смысле была результатом глубокой самокритики и переоценки собственной роли в освободительном движении и привычных методов борьбы с режимом. В статье «Русская идейная интеллигенция на распутье», опубликованной в «Полярной звезде» в конце января 1907 г., Струве фактически пишет о своем личном распутье, на котором он сам находился еще совсем недавно. «Политическая мысль интеллигенции наивна еще в том отношении, что ей