Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Струве наследовал от отца «патриотические, националистические порывы, окрашенные династическими и в то же время славянофильскими сочувствиями, граничившими с ненавистью к революционному движению»[991]. А первый серьезный мировоззренческий сдвиг произошел в 1885–1886 гг. и был вызван глубоким потрясением от противостояния с режимом кумира его юности, либерального славянофила Ивана Аксакова[992]. Как результат: идеи «русской исключительности» у юноши постепенно выветриваются; универсальная идея свободы, напротив, укрепляется. Струве, по его собственным словам, «по страсти и убеждению становится либералом и конституционалистом»[993].

Впрочем, три года спустя он примыкает к марксистам – на этот раз, по его словам, «чисто рассудочным путем»: «Социализм, как бы его ни понимать, никогда не внушал мне никаких эмоций, а тем более страсти. Я стал приверженцем социализма…, придя к заключению, что таков исторически неизбежный результат объективного процесса экономического развития»[994]. К1900-1901 гг. Струве отходит от социал-демократии: его разводит с ней принципиально разное понимание соотношения «силы» и «права» в историческом развитии[995]. Теперь он – снова либерал и конституционалист, поначалу левого, «освобожденческого», толка. Дальнейшее движение его мысли – в результате осмысления причин неудач русского освободительного движения – идет «вправо», в сторону либерального консерватизма. В Белом движении, а затем в эмиграции, Струве прочно занимает правоцентристские позиции, периодически акцентируя свои конституционно-монархические предпочтения.

Замечено между тем, что на протяжении всей своей богатой событиями жизни П.Б. Струве никогда не тяготел к сколько-нибудь существенной откровенности с публикой: жанр партийной прессы, в котором ему приходилось по преимуществу работать, никак не располагал к исповедничеству. Огромная мыслительная работа, проделанная Струве, еще нуждается в реконструкции, тем более, что его идеи разбросаны по бесчисленным небольшим по объему публикациям. В этой связи представляется интересным сместить ракурс изучения эволюции социально-политической мысли Струве, взяв в качестве идейного стержня, пусть и известный[996], но, как представляется, недостаточно пока освоенный пласт его творчества, а именно: разработку им концепции «личной годности».

Действительно, в самых разных политических обстоятельствах Петра Струве занимали одни и те же вопросы: По каким законам формируется и ведет себя в истории ее деятель – индивидуальная человеческая личность? Какой строй и за счет каких механизмов наилучшим образом формирует оптимальные для культурного и упорядоченного общежития человеческие качества? Каков, в конце концов, набор этих искомых личностных качеств? Или, подытоживая: как формируется и в чем проявляется «личная годность» человека, и каким образом проникает в историю поведенческая патология? Наблюдая за тем, как на протяжении разных этапов жизни Струве отвечал на эти и сопутствующие им вопросы, мы обретаем одну из впечатляющих картин (по крайней мере, ее четкий абрис), на которую только способен профессиональный мыслитель, – общеисторическую типологию личностного поведения. Разумеется, эта концепция не только постоянно уточнялась Струве на протяжении всей его жизни, но и претерпевала существенные трансформации.

«Образованный класс» или «интеллигентщина»?

Известно, что одним из главных посылов в исследовании П.Б. Струве проблематики «личной годности» стала тема роковой мутации русского образованного класса – в «интеллигентщину», что и повлекло за собой цепь катастрофических социальных потрясений. В своей наделавшей много шума «веховской» статье «Интеллигенция и революция» (1909) Струве связал этот процесс с «восприятием русскими передовыми умами западно-европейского атеистического социализма»[997]. В соответствии с таким пониманием, «первым интеллигентом» (а, следовательно, первым «антигероем» русской политической культуры) у Струве в «Вехах» оказался Михаил Бакунин: «Без Бакунина не было бы “полевения” Белинского, и Чернышевский не явился бы продолжателем известной традиции общественной мысли»[998].

Этой, «интеллигентской», линии в русской культуре, по мнению Струве, противостояла другая – линия русского «образованного класса»: «Достаточно сопоставить Новикова, Радищева и Чаадаева с Бакуниным и Чернышевским для того, чтобы понять, какая идейная пропасть отделяет светочей русского образованного класса от светочей русской интеллигенции. Новиков, Радищев, Чаадаев – это воистину Богом упоенные люди, тогда как атеизм в глубочайшем философском смысле есть подлинная духовная стихия, которою живут и Бакунин в его окончательной роли, и Чернышевский с начала и до конца его деятельности»[999].

Итак, именно в «Вехах» П.Б. Струве провел крайне ответственное различение двух, принципиально разных, по его мнению, направлений в русской мысли, которое есть различие отнюдь не историко-хронологическое: «Это не звенья одного и того же ряда, это два по существу непримиримые духовные течения (курсив мой. – А.К.), которые на всякой стадии развития должны вести борьбу»[1000].

Особо отметим положительное отношение Струве в «Вехах» к фигуре А.Н. Радищева – это важно для последующего изложения. Противопоставляя Радищева – Бакунину, Струве, разумеется, имел в виду не степень их радикализма – она была высока у обоих. Но в отличие от «упоенного Богом» Радищева, Бакунин для Струве – во-первых, атеист, а во-вторых – социалист, и именно в этом для автора главная разница[1001].

Однако к середине 1920-х гг. оценка Петром Струве Радищева меняется кардинальным образом, и теперь уже именно Радищев объявляется первым (вместо Бакунина) «антигероем» русской интеллигенции. В статье «Радищев и Пушкин», опубликованной в газете «Россия» в октябре 1927 г., существенно поправевший эмигрант Струве противопоставляет Радищева и Пушкина, как, ни много ни мало, представителей двух противоположных тенденций в русской культуре: «Вообще в истории русской культуры, быть может, не было людей, более различных по всей их природе, чем Радищев и Пушкин»[1002].

В чем же заключается это принципиальное различие? Струве подробно разъясняет: «Радищев чувствителен, слезлив, слабонервен, психопатичен… Наоборот, Пушкин, будучи подобно Гете, восприимчивым ко всем впечатлениям бытия, был, как и Гете, не только физически и душевно здоров, но и исключительно крепок»[1003]. При этом Струве добавляет, что перечитав не так давно «Путешествие» Радищева (налицо, таким образом, не поверхностно-случайный, а специальный и глубокий интерес к проблеме), он «получил неотразимое впечатление, что как автор этого произведения, Радищев уже стоял на границе душевной болезни, в припадке которой он наложил на себя руки»[1004].

И далее Струве еще более обостряет свою концепцию о двух «психотипах» в истории русской образованности: «Радищев, как неврастеник, не только впадал в преувеличения, но и сам есть какое-то сплошное преувеличение. Пушкин же – воплощенная мера и мерность. Пользуясь тем различением, которое так метко обозначил сам же Пушкин, отличая “восторг” от “вдохновения”, можно сказать, что Радищев был человеком восторженным, а Пушкин – вдохновенным»[1005]. Наконец, Струве формулирует финальный тезис, кардинально отличающийся от его ранних интерпретаций феномена

Радищева: «Радищев – отец русской интеллигенции и интеллигентщины». Пушкин же – «самый сильный, душевно и духовно здоровый, выразитель свободного от пут учений и лжеучений, творчески мощного русского национального духа»[1006].