Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

тишина. <…> Боимся холода. Лихорадочно готовимся к зиме. Делаем печурки и ищем дрова. Зимой работать придется в квартирах. Для искусства это будет лучше. Не будем мазать грандиозных холстов. Будем как „малые голландцы“!»[1913]

Третьяковская галерея 8 ноября наконец открыла выставку «Великая Отечественная война». От нее ждали многого – грандиозность и значение развернувшейся борьбы с фашизмом вполне осознавались. На художников смотрели с надеждой, что их рефлексия окажется сомасштабной событиям. Федор Модоров представил десять картин и одну графическую работу – как всегда, в основном портреты[1914]. А. И. Замошкин в статье каталога об экспозиции живописи резюмировал, что «советское искусство… вступило в новый период подъема, становясь голосом героической души народа»[1915]; Лансере написал в дневнике по поводу выставки: «…что за жалкая провинция, и лет на 60 еще назад, разные Соколовы-Скаля, Свароги и т. д.»[1916]. Выставки последующих военных лет будут только усиливать диссонанс между реальной хроникой народного подвига и искусством, зажатым в тиски «тематических планов», с их казенными требованиями военной сюжетики[1917].

Осенью 1942 года Модоров обратился «к Белорусскому правительству с просьбой направить его в тыл врага, в бригаду батьки Миная»[1918]. Минай Филиппович Шмырёв был героической и трагической фигурой. Награжденный тремя Георгиями в Первую мировую, в 1920-е он получил орден Красного Знамени за борьбу с бандитизмом в родных местах, на Витебщине. Великая Отечественная война застала его директором картонной фабрики в Сурожском районе. Из своих рабочих батька Минай организовал отряд, вскоре выросший в бригаду. Партизаны создали зону, свободную от оккупационной власти, – «Витебские (Сурожские) ворота». Через нее Москва осуществляла связь с партизанским движением Прибалтики и Украины. Будучи не в силах закрыть «Витебские ворота», фашисты взяли в заложники семью Шмырёва, призывая его сдаться и обещая тогда освободить близких. Старшая дочь сумела передать отцу записку, в которой просила не соглашаться, не верить немцам. Подчиненные силой удержали своего командира на лесной базе, и гитлеровцы расстреляли заложников, включая четверых детей. Случилось это в феврале 1943-го. Федоров Модоров оказался в расположении Миная за несколько месяцев до трагедии[1919]. Подробности его пребывания там остались неизвестными. Кроме портрета Шмырёва, оконченного уже в Москве, тогда же были написаны портреты старейшего белорусского партизана столетнего Талашаo, который говорил о своих сыновьях, что они-де «стары идти в партизаны», и «деда» Н. М. Шешко. В последней работе, одной из лучших, закономерно нашедшей свое место в коллекции Третьяковской галереи, Модорову удалось подняться на высоту художественного обобщения, раскрывая трудную тему национального народного характера. Шешко – из тех, кто в годину смертельной опасности для России (в каких бы границах она ни существовала) складывают вневременной коллективный феномен, названный Львом Толстым «дубиной народной войны». Федор Модоров изменил бы себе, если бы в «аранжировке» такого образа пренебрег декоративными деталями. Они не только служат характеристике героя, но и символизируют то живое, вечное, за что шла смертельная борьба.

В другом портрете, сделанном далеко от войны, художник украсил свою модель, председателя колхоза Е. А. Молчанову, пестрой павловской шалью, и полутемная изба словно осветилась ее яркими красками. Элементы народного искусства «комментировали», «достраивали» органику положительных героев Модорова. Он написал Молчанову во время летней командировки 1943 года в Иваново и Ивановскую область, куда Главное управление учреждениями изобразительных искусств отправило его «для создания картин-портретов лучших людей социалистического земледелия»[1920], [1921]. Незадолго до того Модоров уже побывал в родных местах: писал, как в молодости, во время своих студенческих «хожений», памятники Владимира и Суздаля[1922]. В этих непритязательных этюдах чувствовалось юное дыхание еще неблизкой, победной весны. Разгром армии Паулюса под Сталинградом, сопровождавшийся пленением десятков тысяч немецких солдат, имел огромный мировой резонанс и решительно переломил настроения в нашем тылу. Как предвестники будущей окончательной победы засверкали на плечах советских офицеров золотые звездочки.

Впрочем, жизнь повсюду оставалась такой же трудной. Москву больше не бомбили, но по вечерам жители дисциплинированно зашторивали окна. Действовал комендантский час. Весь световой день домохозяйки и старики посвящали поискам еды: стояли в очередях за скудными пайками, пытались выменять на городских толкучках сахар, масло, муку. Самые простые вещи были на вес золота. МОХФ имел возможность на равных основаниях распределять только сахарин; картофель – исключительно многодетным семьям бойцов, а хозяйственное мыло – им же, а еще «лауреатам Сталинской премии и заслуженным деятелям искусств, творческому активу, работающему по договорам»[1923]. Первое в 1943 году заседание правления МОХФ приняло решение об организации специального фонда помощи «заслуженным престарелым художникам»[1924]. В конце марта началась работа по оказанию поддержки в связи с реэвакуацией[1925]. Особого внимания требовали мобилизованные и воины действующей армии. Летом 1943 года под опекой МОХФа находилось 150 семей художников-фронтовиков. Всего на фронте в тот период было около 250 членов МССХ[1926]. Фонд сумел за год сильно увеличить им выплаты[1927]. В разнообразных заботах Модорова и его коллег в это время явно превалировала адресная конкретная помощь: «выдать художнику Ромадину Н. М. две фланелевые рубашки и две простыни»[1928]; «возбудить ходатайство о предоставлении Шевченко А. В. усиленного питания»[1929]; «учитывая, что скульптор Жолткевич тяжелый хронический больной, и принимая во внимание кражу у него продовольственных карточек, послать ему в Чебоксары, где он находится в эвакуации, единовременное пособие в размере 1000 рублей»[1930]; «выдать жене скончавшегося художника А. В. Лентулова единовременное пособие в размере 2000 рублей. Выдать комиссии по похоронам 500 рублей»[1931]. К проблемам фронтовиков старались подходить комплексно: «Выдать семье худ<ожника> Рабичева, находящегося в РККА, помимо ранее выданных 400 руб<лей>, единовременное пособие в сумме 600 руб<лей>. Просить Живописно-выставочный комбинат Художественного фонда просмотреть работы худ<ожника> Рабичева с целью их приобретения. Оказать содействие его жене в устройстве на работу в один из подсобных художественных цехов»[1932]. Когда стало обнаруживаться, что ранее выданные возвратные ссуды возвращаются с трудом, правление вынесло решение при взимании долга «в каждом отдельном случае учитывать состояние художника»[1933]. Через месяц с небольшим правление снова обратилось к этому вопросу. Положили «не взыскивать задолженности с находящихся в рядах РККА и особенно нуждающихся», а тем, кто затрудняется с отдачей денег в силу объективных обстоятельств, предоставлять рассрочку[1934]. Правление до конца войны проявляло всю возможную изобретательность, чтобы по максимуму выдерживать линию лояльности в своей деятельности.

Федор Модоров. Портрет белорусского партизана Никиты Моисеевича Шешко. 1943. Государственная Третьяковская галерея

Федор Модоров поставил во главу угла создание собственной доходной базы, чтобы работа МОХФа не сводилась к функции передаточного звена в распределении денег, продуктов, услуг. Только таким образом можно было эффективно помогать самой многочисленной в стране корпорации художников[1935]. Структура предприятий МОХФа