Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

второй только что вернулся из европейской эмиграции. Потрясением для этой группы и для их товарищей в Москве и других местах стала не только адресованная союзникам коварная нота Милюкова, сообщавшая, что Россия не отказывается от соблюдения так и не рассекреченных военных договоров, и опровергавшая заявление правительства 27 марта 1917 года с отказом от аннексий и контрибуций, но и неистовство демонстрантов — выступавших как за войну, так и против нее.

Между тем Милюков и Шингарев вслед за Корниловым отправились в армейскую ставку. Поездка кадетов была согласована заранее, однако это совпадение выглядело зловещим. Сразу же после демонстраций резко усилились выступления за то, чтобы в состав правительства вошли социалисты. Едва ли не громче всех в поддержку такого решения высказывались комитеты общественных организаций, терявшие своих членов, уходивших депутатами в местные советы[873]. Исполком Петроградского совета поначалу отверг идею, чтобы его члены вошли в состав правительства, опасаясь, что они наверняка подверглись бы нападкам большевиков во главе с Лениным за сотрудничество с классовым врагом[874]. Милюков и его коллеги тоже были потрясены апрельскими событиями, но разделились во мнениях о том, что делать дальше. Милюков решительно выступал против коалиции, Н. В. Некрасов был за коалицию. Шингарев, сильно встревоженный сообщениями о насилии в деревне и неуправляемости некоторых местных продовольственных комитетов, не мог определиться.

Выходом из тупика стала отставка военного министра А. И. Гучкова и страстный призыв министра-председателя Г. Е. Львова создать коалиционный кабинет. К 1 мая 1917 года руководство Петросовета сформулировало условия, на которых оно было согласно на коалиционное правительство. Выдвинутые условия включали в себя подтверждение готовности к миру без аннексий и контрибуций, дальнейшую демократизацию армии и, что было наиболее важным для преодоления охватившего Россию экономического кризиса, усиление государственного контроля в промышленности и принципиальную поддержку пересмотра земельных отношений в интересах крестьянства. Члены правительства неохотно согласились на занятие представителями Петроградского совета министерских должностей на этих условиях. Чтобы избежать дальнейшего нагнетания страстей, Милюкова даже не стали выводить из состава кабинета. Политику предложили занять пост министра просвещения. Однако он, вернувшись 2 мая 1917 года в Петроград и узнав о переговорах, проводившихся в его отсутствие, ответил отказом. Своими требованиями Петросовет узурпировал прерогативы Учредительного собрания. Внепартийность была принесена в жертву социальной и политической фракционности, которая еще больше ослабила государственную власть. Но что хуже всего, социалисты, вошедшие в состав правительства, могли быть отозваны Петросоветом, как при парламентаризме. На кон было поставлено историческое будущее России как таковое. Милюков подал в отставку, он ожидал, что вместе с ним из правительства выйдут и его коллеги-кадеты. Но к его разочарованию, этого не случилось[875].

Когда состав нового коалиционного кабинета наконец определился, Шингарев перешел в Министерство финансов, министром земледелия стал лидер эсеров и защитник интересов крестьянства В. М. Чернов, а место Милюкова в Министерстве иностранных дел занял украинский сахарный магнат М. И. Терещенко. А пылкий А. Ф. Керенский сменил А. И. Гучкова на посту военного министра. Исполком Петроградского совета ошибочно надеялся, что Керенский сможет пресечь любую попытку выступления против него со стороны Л. Г. Корнилова или других военачальников. Умеренный меньшевик М. И. Скобелев получил новую должность министра труда. Также в состав правительства вошел и И. Г. Церетели, неформальный глава делегации Петросовета. С этого момента судьба либеральной демократии и демократического социализма оказалась нерасторжимо связана с судьбой самого Временного правительства. По сути, противники Ленина — как социалисты, так и либералы — отныне представляли собой единую и четко обозначенную политическую мишень. В случае свержения режима это означало, что власть бы взяли большевики, если бы только их не опередили такие реакционеры из числа военных, как Корнилов.

Коалиционное правление и тезис о влиятельном акторе

В какой мере формирование коалиционного правительства спустя девять недель после свержения царя отражало слабость русского государства в 1917 году? В корпусе исторических работ, посвященных падению монархии и недолгому существованию сменившей ее демократической власти, господствует одна-единственная парадигма, четко сформулированная уже в начале XX века историком-государственником П. Н. Милюковым: парадигма инструментального государства как влиятельного актора в плане организации и развития общества, независимого набора функциональных институтов, способных защищать страну от внешних врагов, а также поддерживать в ней социальное благополучие и стабильность. С этой точки зрения последние годы царизма и крах Временного правительства в 1917 году свидетельствуют о синдроме «слабого государства», который и способствовал революции, и одновременно гарантировал, что демократическое революционное государство тоже долго не продержится. Несмотря на то что в каждом из Больших сюжетов — либерально-демократическом, социал-демократическом и ленинском — причины революции излагаются немного по-разному, все они рассматривают политический вакуум, сложившийся при режиме двоевластия, как политическую предпосылку Октября, неизбежное последствие слабости влиятельного актора[876].

То, что конкурирующие друг с другом Большие сюжеты сходятся в отношении к государству в 1917 году, не удивительно, с учетом необходимости осудить либо легитимизировать Октябрь и отсутствия более завязанных на общество представлений о путях институционализации и проявлениях государственной власти. Согласно либеральной трактовке, влияние советов возрастало за счет авторитета государства, не отражая конкретных местоположений и форм власти, являвшихся частью процесса, менявшего саму природу государственной власти. В обществе с относительно слабыми гражданскими традициями и представлениями о законах как об указах, а не отражении конституционных принципов, элементы российского революционного опыта, четко проявившиеся к концу апреля, с точки зрения государства как влиятельного актора с готовностью прочитывались как банальная анархия, сама по себе служившая дополнительной причиной его слабости.

Вопрос о том, было ли революционное государство в момент создания коалиционного кабинета слишком слабым, чтобы сохранять монополию на насилие или бороться с последствиями дефицита и потерь, представляется слишком очевидным, чтобы задаваться им с точки зрения последующей политической судьбы этой власти. При переходе от царского правления к революционному режиму двоевластия государство по большей части все же сохраняло контроль над армией, державшей фронт. Государственное насилие по-прежнему выплескивалось на гражданские территории в прифронтовой зоне, когда официальные армейские заготовительные отряды и просто мародеры силой забирали то, чего они хотели или в чем нуждались. Разгром, учиненный в Тарнополе войсками, отступавшими после июньского наступления, явно производился с санкции их командиров, как бы пассивно они ни вели себя в ряде случаев. И все же тот факт, что революционное государство после февраля не имело возможности задействовать вооруженные силы, формально находившиеся у него в подчинении, чтобы сдержать и подавить внутреннее насилие, имел глубокие последствия — стремительное распространение насилия в городах и в деревне. Слабость государства в этом отношении, несомненно, решающим образом сказалась на развитии революционного процесса с февраля по октябрь 1917 года.

Однако, как указывает французский философ Никос Пуланзас, государство следует также рассматривать как площадку торга, на которой представлены и обсуждаются конкурирующие точки зрения и политические курсы, арену для разрешения конфликтов в рамках