Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

теперь. Новый зарок запрещал хозяину ровно его грех. Колин кофе по субботам пил весь подъезд, а старик записал только три случая.

Зацепка стояла в последней строке. Отец Ветрова умер в августе, а в июле ещё записал, что третий играл на Колиных поминках. Значит, этим летом гармонист был жив и всё так же не брал денег.

Ветров стянул книжку резинкой и задержал её в руке.

— Кофемолку я выторговывал для отца, — признался он. — А он знал, что кофе из неё пить нельзя.

Расспрашивать я не стал и утешать тоже. Ответа он не ждал.

— По одной букве и этажу их теперь не найдёшь, Герман Львович, — вернулся я к делу. — Лавку у подъезда могли спилить, балкон застеклить, а дерматин сменить на железо. Кто где теперь живёт и кто жив, знает Клавдия Семёновна.

— Просить её я не стану, — ответил Ветров. — Неделю торга она мне до сих пор помнит и, если позволите, правильно помнит.

Три записи он переписал мне на чистый лист своей рукой, слово в слово, даже с отцовскими точками, а июльскую строку поставил под последней. Книжку он убрал в пальто, а пальто повесил на крюк.

— Дальше уж сами, — Ветров протянул мне лист.

Снять книжку на телефон я просить не стал. Отцовское он отдал ровно настолько, насколько решил сам, и мне этого хватало. Теперь три его строки лежали у меня во внутреннем кармане, а «Ладья» о них даже не подозревала.

— Отец бы вас записал, Беляев, — заметил Ветров уже в дверях. — Без греха.

— Это вы меня ещё плохо знаете, — усмехнулся я.

С крыльца я позвонил Шуваловой Клавдии Семёновне.

— Беляев? — узнала она по первому слову. — По телефону ничего не скажу, у нас аппарат спаренный, соседка снизу всё слушает. До двенадцати лежу, голова кружится. А в двенадцать ко мне участковая, давление мерить.

— Тогда в половине первого буду, Клавдия Семёновна, — пообещал я. — Как раз после давления.

* * *

До половины первого оставалось больше двух часов, и ждать мы поехали сразу на Шефскую: заодно посмотрю, не ходят ли к Колиному подъезду люди «Ладьи». Там Жека встал в конце дома, где был расчищен снег. Я доел бутерброд со смены и два часа продремал вполглаза. Никто из «Ладьи» к подъезду так и не подошёл. А у Жеки за это время спина разболелась так, что вылезать из машины он отказался наотрез.

— Я тут посижу, — простонал Жека, откидывая спинку. — Мне сегодня четвёртый этаж — как Эверест, только без шерпов.

На четвёртый я поднимался один. Дверь, обитая дерматином, открылась раньше, чем я дотянулся до звонка.

— Левую ногу бережёте, Беляев, — сообщила Клавдия Семёновна вместо «здравствуйте». — Я вас ещё с третьего этажа по шагу узнала.

Левый ботинок мне Гриша обещал растянуть, да так и не растянул. Выходило, что тесный ботинок служит вдове вместо глазка.

На кухне всё было как в прошлый раз: плита «Лысьва», календарь, так и не перевёрнутый с июля, и одна табуретка. Табуретку она отдала мне, а сама осталась стоять у плиты.

— Кофе не предлагаю, — предупредила вдова. — С июля молоть некому. — И без всякого перехода добавила: — Вчера двое под дверью скрипели. Ботинки одинаковые, голоса одинаковые, «Клавдия Семёновна» — и то одинаково. Одного такого вежливого я уже пустила, на свою голову. Хватит. Коля бы и того не пустил.

Первым вежливым был Кирилл. При нём и при мне она обронила, что Коля «на весь подъезд кофе молол». Больше она им ничего не дала, но хватило и этого: в Колин подъезд они пришли не наугад. Надо думать, в своей копии книги старика Ветрова «Ладья» прочла «видел трижды» и приехала искать троих там, где пили.

Только зачем им те, кто пил? В начале месяца, на этой самой лестнице, спускаясь от вдовы, я прикинул: выпьет Гладких, и часы у него под лацканом, может, перестанут считать его враньё.

Когда я видел его часы в последний раз, они отставали уже на сорок восемь минут; ещё двенадцать — и верить ему на слово перестанут. В тридцатую ночь решается, чей будет Молоток, и Гладких весь вечер придётся говорить при зале за свой Дом. Двенадцати минут на такую ночь мало: прижмут вопросом — начнёт врать, и оставшиеся минуты станут утекать одна за другой. Колин кофе, может, и сменил бы часам зарок.

Только кофе вяжет по греху. Какой грех у Гладких, я знал лучше всех в городе, а что после такой чашки выйдет на плашке у его часов, не знал никто. Похоже, «Ладья» хочет сперва посмотреть, как кофе связал троих, и уж потом наливать своему. Это была догадка, не больше. Проверить её мне было нечем, зато опередить «Ладью» было можно: найти троих первым и посмотреть, что стало с их вещами.

Я положил на клеёнку лист Ветрова.

— Лев Германович записал троих ваших соседей, Клавдия Семёновна, — объяснил я. — Только полных имён не оставил: по одной букве, этаж и примета квартиры. Мне надо знать, кто это. Если у кого вещь продаётся, продам за него честно, как продал Колину готовальню с циркулями.

Читать я хотел только приметы: этаж, букву и вещь. «Было — стало» я оставил себе. Мне нужны были люди, а рассказывать старухе, что Колин кофе, которым гордился весь подъезд, менял вещам её соседей зарок, я не стал бы. Пусть говорит своё, без подсказки. Сойдётся с отцовской строкой — значит, верно.

— Ну, читайте, — поторопила вдова и придвинулась к столу, будто могла разглядеть лист.

— Первый этаж, у лавки, буква «Б». Платок пуховый, — прочёл я.

— Эта! — Клавдия Семёновна и думать не стала. — Эта с лавки весь подъезд знала: кто с кем, почём и надолго ли. Первую зиму рта не раскрыла, мы всем подъездом решили, что оглохла, и при ней её же и обсуждали. Померла в девятнадцатом. Хоронить велела в платке. Мёрзнуть, говорит, не хочу, а болтать там всё равно не с кем.

Отцовского «стало» вдова не слышала, а рассказ её сошёлся с ним как по линейке: в платке хозяйка молчала. Платок ушёл в землю вместе с ней.

— Третий этаж, с балконом, буква «Г». Удочка, — продолжил я.

— Рыбак наш, — фыркнула вдова. — У соседа