Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

class="p1">— Проводить будете в тридцатую ночь. Не будет в ту ночь плашки — заявка погаснет.

«Ведёт: Беляев» я уже видел в этой Книге, под ходиками. Но сегодня эта строка стояла под первым Большим лотом моего Дома. Когда-то мою находку подписали чужой фамилией, а теперь под моей работой стояла моя собственная. Радость была такая, что я сунул руки в карманы. Иначе погладил бы Книгу при всей очереди, как кота.

Ветров подошёл к столу, когда парня из «Ладьи» уже не было, и склонился над Книгой. Строку со своей фамилией он читал долго, слово за словом.

— Если позволите замечание, — начал он, не поднимая головы. — Поздний замок продавцу в убыток. Такое в лист обычно не пишут, его оставляют залу, пусть сам найдёт. А зал, когда находит, сбивает цену, и громко, при всех.

— Теперь залу искать нечего, — ответил я.

Тринадцатого ноября, над отцовской книгой Ветровых, я сделал ему предложение. Он рассказывает мне три случая, когда его отец видел, как кофемолка меняет зарок, — отец так и записал, «видел трижды», — а я засчитываю ему за них часть долга за «Смену». Случаи мне нужны раньше, чем «Ладья» найдёт тех троих, кого связала кофемолка. Ветров тогда ответил одним словом: «Подумаю».

Ветров ещё раз взглянул на запись в Книге и уже собрался отойти.

— Герман Львович, — остановил я его. — Вы тогда сказали, что подумаете о моём предложении. Насчёт записей вашего отца.

Ветров помолчал, выпрямился над Книгой и ответил:

— Я подумал, Беляев. Приходите завтра в мастерскую. Расскажу всё, что знаю.

Глава 26

В десять утра Жека остановил «девятку» у старого купеческого дома в центре, и я пошёл к бывшей витрине на первом этаже. За стеклом на подставке по-прежнему стояла гипсовая розетка. Прохожие принимали её за лепнину на продажу, а Ветров ходил через неё на Аукцион.

Жека остался в машине, потирая поясницу после вчерашнего сундука. «Девятка» была его, прав у меня нет, так что весь день за рулём сидел он, и не из любезности. С середины месяца он всем объяснял, что больше не мальчик на побегушках у Кирилла из «Ладьи», и обогнать её людей считал своим личным делом.

Ветров открыл мне в длинном кожаном фартуке. Из нагрудного кармана торчали два шпателя и карандаш. Секундомер, которым он в прошлый раз отмерял мне час над отцовской книгой, висел на гвозде у двери. Ветров прошёл мимо и снимать его не стал.

— Ночью я прочёл вашу запись, Беляев, — заговорил он, ещё не предложив мне сесть. — Прочёл свою фамилию в строке «Получатель». Сундук вы мне нашли полезный. А тринадцатого вы сказали, что хотите знать, кого кофемолка уже связала, раньше, чем её кофе выпьет кто-нибудь ещё. «Ладья» тех троих тоже ищет. Пусть ищет без меня. Отцовское знание пусть будет у того, кто для меня уже дважды сделал больше, чем был должен, а не у «Ладьи», которая в книге отца карандашом подсчитывала чужие беды.

— Только это обмен знанием, — уточнил Ветров. — Не продажа. И прежде чем рассказывать, я хочу договориться о долге.

Он вытер руки о фартук, хотя они были чистые: о долгах Ветрову говорилось труднее, чем о потолках.

— В ночь «Смены» «Ладья» давала двести тысяч, а вы продали мне за сто восемьдесят: двадцать тысяч из своей доли оставили мне, — напомнил он. — С тех пор эти двадцать тысяч за мной. Сколько вы засчитываете за три случая?

Списать весь долг я мог бы, но Ветров принял бы это за подачку, а за подачку всего не рассказывают. Потребовать вместо денег отцовские записи целиком тоже не годилось. Отцовское не отдают, а чужого я не беру.

— Половину, Герман Львович, — назвал я. — Ваши три случая столько стоят.

Ветров вынул карандаш, развернул на верстаке сложенную смету и вывел на обороте столбик ровным чертёжным почерком.

— Десять тысяч закрыты. Остальное за мной, — подвёл он черту. — Я записал. У нас в семье долги записывают.

Смету он убрал в карман фартука, к шпателям. Такая бухгалтерия мне нравилась.

Он снял с крюка у двери чёрное драповое пальто, широкое ему в плечах.

— Отцовское. — Ветров перекинул пальто через руку. — Висит здесь с августа.

Из внутреннего кармана он достал записную книжку с ладонь, в клеёнчатой обложке, перетянутую аптечной резинкой.

— Большую книгу отец вёл для нашего Дома, а эту носил с собой и писал в ней, стоя в чужих прихожих, — рассказал он, снимая резинку. — В архив она не ходила. Я нашёл её после похорон, когда вешал сюда пальто. «Ладья» её не видела, и копии с неё нет.

На первой странице стояла одна-единственная строка, косым почерком, который я помнил по большой книге: «Кофемолка Н. Ш. Коле сказал. Смеётся».

— Отец сказал Коле, что от его кофе у людей меняются вещи, а Коля посмеялся, — сухо перевёл Ветров. — Кофе на весь подъезд был у него вроде ордена, а орден не снимают оттого, что мой отец ворчит в прихожей.

Он перевернул страницу и стал читать. Читал ровно и без выражения, будто это была смета.

— «Первый этаж, у лавки, Б. Платок пуховый: в нём не мёрзнешь. Было: чужим не давать. Стало: в нём о тех, кого рядом нет, — молчи. Болтлива. Сказал. Зимой молчит, летом наверстывает». — Ветров поднял палец от строки. — Каждому хозяину отец одним словом записывал его грех.

Будь старик приёмщиком у нас на Ильича, половина сдатчиков уходила бы от его окошка с диагнозом.

— «Третий этаж, с балконом, Г. Удочка: клюёт всегда. Было: не больше, чем унесёшь. Стало: в чужое ведро не глядеть. Завистлив. Сказал ему про новый зарок. Хозяин сломал удочку о колено», — прочёл Ветров тем же голосом и перевернул ещё страницу. — «Второй этаж, дерматин, К. Пятьсот. Гармонь: пока играет, у слушающих не болит. Было: играть на людях. Стало: попросят — играй даром. Жаден. Сказал — обругал меня. Играет. Ругается. Играет».

Тут я засмеялся вслух. Ветров не засмеялся и не поморщился. Он спокойно дождался, пока я перестану смеяться, и прочёл ещё одну строку, ниже, другими чернилами:

— «Июль. У Коли на поминках играл. Даром».

«Чем грешен, тем и свяжет» я прочёл ещё на задней обложке большой книги, а как это выглядит, увидел только