Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

на балконе лыжи — и у него лыжи. Ни разу на них не встал. Лев Германович ему на площадке что-то сказал, а он: ты мне, говорит, ещё указывать будешь, куда глядеть? Что он там с удочкой сделал, не видела. А обломки, хвастал потом, в лунку спустил: не мне, мол, так никому. Помер в двадцать первом.

Удочка лежала на дне.

— Второй этаж, дерматин, буква «К», — прочёл я и добавил отцовское: — «Пятьсот».

Клавдия Семёновна захохотала и ухватилась за плиту.

— Кузя Пятьсот! — простонала она. — Меньше пятисот за песню не брал. На поминках — дороже: грустное, говорит, дороже. И с соседей брал, с нас! По субботам, пока мы кофе пили, он на свадьбах играл, не дозовёшься. А пятнадцать лет назад, на мой день рождения, Коля сам его позвал, мне сыграть. Кузя пришёл с гармонью и с порога: за спасибо не играю.

В одиннадцатом году мне было девятнадцать, и цены на музыку я помнил. За пять тысяч у нас на Уралмаше одноклассник с синтезатором отыгрывал целую свадьбу, с конкурсами и «Владимирским централом» на бис. Кузе на ту же сумму хватило бы десяти песен.

— Коля денег не дал, — продолжала вдова, отсмеявшись. — Налил ему кофе, как всем, даром. А дармовое Кузя разве упустит? Выпил залпом, на кухне, пока Лев Германович в прихожей стоял. Это мне Коля потом рассказал, я с гостями в комнате сидела. А что Коля при этом сказал Кузе, не знаю: как вспоминал, так только смеялся. Кузя в тот вечер так и не сыграл. Наутро, в воскресенье, Лев Германович к нему поднялся и на лестнице что-то сказал. Кузя его так обложил, что я с четвёртого слышала. И с того утра денег не брал ни с кого. Так и стал Кузя Даром, его теперь весь Эльмаш так зовёт.

В книжке старика Ветрова стояло «Сказал — обругал меня», а вдова ту брань слышала с четвёртого этажа.

— А на Колиных поминках он играл, — вспомнила вдова уже тише. — Даром, конечно. Я к нему внука посылала, звонок у него срезан, так внук в дверь кричал. Сама звонила — трубку не берёт. А пришёл. И так играл, что я весь день без палочки ходила. Замолчал — и опять я старуха.

Она сказала это просто, как о погоде, а меня пробрало до мурашек.

— Где он теперь? — спросил я.

— Съехал, лет двенадцать как, — ответила вдова. — Кокшаров он, Кузьма Прохорович. Что ни суббота — крестины, поминки, юбилеи, а отказать он не может. То ли совесть проснулась, то ли что. Думал, на новом месте не найдут. Через месяц новый подъезд всё знал. Дальше переезжать — доплачивать надо, а он доплачивать не станет. А кто купить гармонь приходил, копейки совал, тех Кузя гнал. Звонок срезал, трубку не берёт: возьмёшь — позовут.

Адрес она продиктовала по памяти, вместе с квартирой. Другой край Эльмаша, минут пять на машине.

— Вчерашним я дверь не открыла, а вам говорю, — добавила она. — Вы мне за Колину готовальню деньги на клеёнку по одной бумажке выкладывали, чтоб я каждую пощупала. Скажите ему, что от Клавы. Может, хоть голос подаст.

В окне за её спиной, у Колиного подъезда, встал белый фургон без надписей. Из него вылезли двое в одинаковых тёмно-синих пуховиках, с пачкой листовок, и скрылись под козырьком. Через минуту внизу затрещал звонок, за ним другой, этажом выше.

— Опять скрипят, — определила вдова, даже не повернувшись к окну.

Ход был умный. Вдова не открыла, и они обойдут весь подъезд под видом бесплатной оценки. Про Кузю Даром им расскажет первая же соседка, которой нечем занять вторник.

Я встал и сложил лист.

— Еду сейчас, Клавдия Семёновна, — сказал я. — Пока соседки не разговорились.

— Езжайте, — кивнула вдова. — А этим я и сегодня не открою. Пусть хоть до вечера звонят.

Пока я спускался, звонки смолкли и внизу хлопнула подъездная дверь. До четвёртого вежливые так и не дошли: в ручках обеих дверей на втором этаже торчали их листовки — «Бесплатная оценка. Старинные вещи, антиквариат».

* * *

Жека на каждой яме охал так, будто подвеску у «девятки» подключили прямо к его позвоночнику. Выезжая со двора, он кивнул на соседний подъезд вдовиного дома. Двое в одинаковых куртках жали там кнопки домофона, а белый фургон так и стоял у Колиного.

— Кирилловы, — процедил Жека. — Этих двоих в лицо не знаю, а фургон знаю, он у «Мотора» стоял. С листовками по подъездам — это у них фирменное.

Судя по тому, как Жека шевелил губами, номер фургона он запоминал.

Из машины я позвонил Кокшарову Кузьме Прохоровичу по делу, насчёт продажи гармони. Телефон, как всегда, набрал его по имени и фамилии. Пошли длинные гудки, но трубку никто не взял. Вдова не ошиблась.

Дом Кокшарова оказался такой же пятиэтажкой, только постарше, во дворе с ледяной горкой и бельевыми столбами. Фургона здесь не было. Жека заглушил мотор и остался сидеть, вцепившись в руль.

— Иди, — выдавил он. — Я тут… отдохну.

Я вышел и нагнулся к открытой двери сказать ему, чтоб завёл мотор и грелся. Тут из форточки на третьем этаже во двор поплыла гармонь. Играли вальс, «Амурские волны», неторопливо, с переборами, и в морозном воздухе каждый звук было слышно отдельно.

Ступень «Издали» сразу нашла за стеной яркую плашку, на уровне груди того, кто играл. Прочесть её отсюда я не мог: далеко, да и ходила она туда-сюда, в такт музыке.

— Макс… — сдавленно позвал Жека из машины. — Отпустило.

Он вылез сам, всё ещё не веря, и нагнулся до самого снега у колеса, легко, как в восемнадцать, когда спина у человека ещё ни разу не болела. Я заулыбался: спину он сорвал честно, на чужом сундуке, а отпустило её даром.

— У меня от этой музыки спина прошла, что ли? — Жека задрал голову к форточке. — Погоди, я с тобой.

Он сам пошёл за музыкой, впереди меня, и только у подъезда вспомнил, что не знает квартиры.

На третьем этаже у нужной двери вместо звонка торчал срезанный провод, замотанный чёрной изолентой. Из-за двери шёл тот же вальс. Хозяин играл, а для кого и зачем — я пока не знал.

Внизу хлопнула подъездная дверь, и кто-то затопал по ступенькам.