Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

— Это они умеют, — процедил Серый. — Вежливо и с бумажкой.

— Ещё и Горбунова им подавай, — вспомнила хозяйка. — Фамилия, говорят, есть, а адреса нет: не знаете, где Горбунов живёт? Я и говорю: помер Горбунов. А Инна к дочке съехала, на тот конец города. Вычеркнули обоих.

— Опоздали, вежливые. — Серый похлопал себя по куртке, под которой лежал компас.

— А кем ваш Шерстобитов работал, что забирать было некогда? — поинтересовался я.

— Осмотрщиком вагонов, на Свердловске-Сортировочном. Под каждый состав лазил, колёса выстукивал. — Алевтина Степановна поднялась. — А мужнино я им не показала. Своё не отдают.

Она вышла в сени и вернулась с тем, что висело на гвозде у двери.

— Пока вежливые снег с ботинок обивали, я его под лавку и сунула, — сказала она. — А нынче обратно на гвоздь повесила.

Это был ручной железнодорожный фонарь, жестяной, с дужкой и цветными стёклами: белым, зелёным и красным. Теперь я прочёл бледную плашку:

Предмет: фонарь железнодорожный.

Свойства предмета

Что делает: на его свет в окне заходят те, кто давно не заходил.

Зарок: кто зашёл на огонёк, того не выпроваживать.

Вторая цена: 30 очков.

Именной курс: 70 очков.

Жека, Серый и Ромыч над фонарём ничего не видели: бледную плашку читал я один. Тридцать очков фонарь дал бы в руках случайного человека, семьдесят — в руках своего человека, которому он нужнее всех. Хозяйка дала мне фонарь, и я перевернул его. На донце гвоздём были нацарапаны цифры, глубоко, в несколько проходов.

— Табельный? — догадался я.

— Да, его, — подтвердила хозяйка. — Он всё метил, и кружку, и ложку, чтоб в бытовке не растащили. С этим фонарём он молодым ещё под составы ходил, пока аккумуляторных не выдали. А как выдали, повесил на гвоздь, и я ему этот фонарь в окно ставила.

Она забрала у меня фонарь и достала из-под лавки бутылку с керосином: свет у них на Сортировке, рассказывала она, отключают чаще, чем в городе. Не прерывая рассказа, она долила керосину, ни капли мимо, подкрутила фитиль, чиркнула спичкой и опустила стекло. Потом поставила фонарь на подоконник, белым стеклом к улице.

— Вот так ему и ставила, — объяснила она. — Мой со смены шёл и ещё из-за угла видел, что его ждут.

Мне захотелось посмотреть, как фонарь светит наружу, и я вышел в сени, к окошку у входной двери. Свет лёг на снег жёлтым ломтем до самого забора, и стала видна каждая доска. Я стоял и любовался, как пацан. Тут «Амфибия» толкнулась у меня на запястье, будто сбилась с шага. Я глянул на циферблат: секундная стрелка застряла на тройке и рывком нагнала своё. Часы предупреждали: через минуту войдут, и встречать гостя мне. Неужели фонарь кого-то позвал? Прошла минута, за дверью заскрипел снег, и кто-то постучал.

Хозяйка вышла в сени и отперла. На пороге стоял старик лет семидесяти, в телогрейке поверх майки и в валенках, со снегом на шапке и стеклянной банкой груздей в руке. Я шагнул ему навстречу.

— Добрый вечер, — сказал я. — Вы на огонёк?

— Иду мимо, гляжу — огонёк, — забормотал старик и затоптался на пороге. — Дай, думаю…

— Восемь лет мимо ходил! — всплеснула руками Алевтина Степановна. — Через забор живёт, а дорогу забыл!

Я заглянул в комнату: Ромыч уже тянул Жеку за рукав и молча кивал на подоконник. Хозяйка своими глазами увидела, что умеет её фонарь, и он проснулся. Бледная плашка проступила, как снимок в проявителе, и стала чёткой. Слова на ней остались те же, только теперь плашку видели и ребята.

— Так над ним только что пусто было, — выдохнул Жека.

— Значит, вещи с плашками они забрали, — вполголоса заметил Серый. — А самое ценное проглядели.

Сосед тем временем без приглашения сел к столу, водрузил банку на клеёнку и сразу перешёл к делу.

— А столб всё одно на моей земле, — заявил он.

— На твоей? — вскинулась хозяйка. — Мой его по меже ставил, тридцать лет стоял! А ты через год после похорон выкопал да на два шага ко мне перекопал, думал, спорить некому! — Она помолчала и махнула рукой: — Сиди уж, раз зашёл.

Зарок я помнил: кто зашёл на огонёк, того не выпроваживать. Одно её «иди отсюда», и фонарь стал бы простой жестянкой. Но ещё когда она крикнула про восемь лет, я понадеялся, что гнать его она не станет: годы так считают, только когда ждут.

Хозяйка подкрутила фитиль, чтобы не коптил, и над её рукой загорелось «30». Только вторая цена: фонарь ей служил, но своим человеком она ему не была. Знал я и человека, к которому не ходит никто. Дерябин, старик-диспетчер, «Свердловск-Сортировочный, всю жизнь», сам говорил мне, что к нему одна пенсия ходит, и та на карточку. Его ходики объявляли гостей, которых у него не было, а в ночь на пятницу ушли с торгов к Зубаревой. Этот фонарь гостей не объявлял, он их приводил. Только числа над рукой Дерябина я не видел, так что пока это была догадка.

Алевтина Степановна посмотрела на фонарь, потом на меня и спросила:

— Ну, раз ты по вещам знаток, объясни: это он соседа ко мне привёл?

— Он приводит тех, кто давно не заходил, вы сами видели, — ответил я. — Есть у меня старик-диспетчер, всю жизнь на Свердловске-Сортировочном, и к нему давно никто не заходит. Заберу фонарь на комиссию, спрошу старика и приду к вам с ценой, а не сладится — верну. Цена будет за огонёк, а не за жесть. Пойдёт через наш магазин: магазину пятая часть, остальное вам.

Хозяйка долго смотрела на огонёк.

— Я его девять лет не зажигала, не для кого было, — сказала она наконец. — Пусть тому светит, кому тоже не для кого. — И добавила уже с хитрецой: — Своё чужим не отдают. А своему отдают. Он же на нашей станции работал, как и мой муж. Значит, свой.

— Я и без фонаря зайду, раз уж, — пообещал сосед и подвинул банку к середине стола.

Хозяйка тут же открыла грузди и нарезала хлеба, и мы вчетвером умяли полбанки, пока сосед рассказывал про столб.

Расписку я написал её ручкой, на