Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

горки и уехал со двора. Плашки они сквозь дверь не увидели, увезли один адрес. Что на торгах гармонь поведу я, «Ладья» узнает только этой ночью у Книги, из моей заявки, — а кому продать, по доверенности решаю я.

Кузя поднял листовку, держась другой рукой за вешалку, — Жека посторонился, — и прочёл вслух:

— «Бесплатная оценка. Старинные вещи, антиквариат». — Он прищурился. — А покупают почём?

— За них не скажу, — ответил я. — А у нас с вами в доверенности записано: не дешевле пятисот тысяч. За эту цену я и отвечаю.

— Бесплатно оценят — дёшево и дадут, — рассудил Кузя своей меркой.

Он перевернул листовку, послюнил карандаш и вывел на обороте: «Сб., юбилей, в три» и приколол её к двери, под свои субботы.

На кухню он вернулся злой, плюхнулся на табуретку и уложил гармонь на колени.

— А кто чаще всех просил вас продать гармонь, Кузьма Прохорович? — спросил я. Кто годами ходит за вещью, тот часто и есть её человек.

— Эти тоже играть просят, — буркнул Кузя вместо ответа. — Все играть просят. Один Борька цену давал — и тот жмотился.

— Что за Борька? — уточнил я.

— Мухин. Толстый такой. Я у него на свадьбе играл, в восемьдесят третьем, ему ещё в Доме быта брюки сожгли. — Кузя дёрнул ремень гармони, как вожжи. — Сорок лет потом торговал: продай да продай, а сам копейки суёт. Сюда тоже приходил, я и его погнал, как всех. Вот Борьке и продай. Пусть хоть раз заплатит как следует.

Он помолчал и добавил с надеждой:

— Глядишь, и Борьку она так же повяжет, как меня.

Мухиных в городе много, а сожжённые брюки были одни. Когда у Книги записывали наш Дом быта, про них на весь зал орал Борис Палыч Мухин из Медного квадрата, старый продавец.

— Знаю такого, — кивнул я. — Торгует.

— Раз так, покупателя я тебе сам нашёл, — оживился Кузя. — Какие тебе тогда сто тысяч?

— Он вам всю жизнь давал дёшево, и вы с ним так и не сторговались, — возразил я. — А у меня на бумаге: меньше пятисот — никому. Пятьсот он выложит только при людях — и через меня.

Кузя посопел над доверенностью, отыскал на ней свою крупную подпись и сдался.

— Языкастый, — признал он почти с уважением.

Только обида — не довод. Кузя назвал Борьку со зла, чтобы наказать, а нужнее ли гармонь Мухину, чем любому другому, скажет число над его рукой. Повиснет оно, когда Мухин возьмёт гармонь, а она до торгов живёт здесь, у Кузи на груди. Заявку я понесу к Книге этой ночью, и без получателя её не примут. Значит, Мухин нужен здесь и сегодня.

— Позову его сюда, — решил я.

— Зови, — с удовольствием согласился Кузя. — Пусть по моим ступенькам полазит.

Мухину я позвонил с площадки: телефону хватило имени и фамилии.

— Борис Палыч, это Беляев, — начал я, едва он взял трубку. — Звоню по делу: Кузьма Прохорович Кокшаров продаёт гармонь.

Трубка помолчала и рявкнула:

— Кузя⁈ Продаёт⁈ Он же меня с порога гнал!

— Сегодня не погонит, — заверил я. — Приезжайте, Борис Палыч, гармонь вас ждёт.

— Еду! — проревел Мухин. — Адрес не диктуй, помню, откуда меня спускали!

* * *

Мухин ехал полчаса. Кузя всё это время сидел с гармонью на коленях, а я писал свои строки к листу лота. Плашку Хранительница перепишет сама, а за свои строки отвечаю я: напишу, в чём не уверен, — могу лишиться ступени.

— Откуда она у вас? — спросил я.

— С первой получки взял, — нехотя ответил Кузя. — В семьдесят третьем, в комиссионке на Вайнера.

Выходило, что мы с этой гармонью оба из комиссионки. Я написал:

«Звуковые язычки не заменялись. Мехи неоднократно латали».

Обе строки я проверил своими глазами. Откуда гармонь у Кузи, я не видел — и в лист не вписал.

— Клавдия Семёновна до сих пор гадает, что вам Коля сказал тогда, на её дне рождения, когда кофе наливал, — заметил я.

— Пусть гадает, — отмахнулся Кузя. — Налил и налил.

Дожимать я не стал. Скупой, которого тянут за язык, запирается крепче своей двери на три замка, а сделка ещё не была закрыта.

Снизу донёсся голос Мухина: он поднимался и ругал ступеньки на весь подъезд. Я встал из-за стола.

— Слышите, идёт? — спросил я Кузю.

— Борьку и глухой услышит, — проворчал Кузя и пошёл отпирать свои три замка.

Я вышел следом в прихожую и встал лицом к двери. Жека вжался в чужие пальто. Мухин одолел последний пролёт, отдуваясь, как самовар, и вцепился в перила.

— Третий этаж! — пожаловался он с площадки. — Ты, Кузя, нарочно без лифта селишься, чтоб до тебя никто не дошёл! У меня колени не казённые!

Едва он переступил порог, я шагнул ему навстречу.

— Здравствуйте, Борис Палыч, — встретил я гостя. — Без вас не начинали.

— Беляев! — Мухин стащил шапку и вытер ею лоб. — Ну, если ты меня по этим ступенькам зря гонял…

Договорить он не успел: взгляд его упал на гармонь. Мухин из разбуженных. Яркую плашку у Кузи на груди он прочёл с порога, молча: Кузе плашек не видно, а читать её вслух при хозяине было не с руки. На строке с зароком Мухин перестал отдуваться и нахмурился, как над чужой накладной. По лицу было видно, что он прикидывает по-торговому: при людях теперь каждый крикнет ему «сыграй», и играй, Борис Палыч, даром. Прикидывал он недолго.

— Пусть просят, — решил Мухин вполголоса, сам себе. — Мне не жалко.

По дороге на кухню он задержался у вешалки, прочёл плашку на плечиках с Кузиным пиджаком и хмыкнул.

— «В химчистку не сдавать», — повторил он вполголоса. — Правильно. Мне там свадебные брюки сожгли.

На кухне Кузя уселся на свою табуретку, выставил гармонь на колени и объявил:

— Пятьсот.

— Пятьсот⁈ — Мухин грохнул ладонью по столу, и пакетик на гвоздике закачался. — Да ты у меня на свадьбе за трёшку весь вечер играл!

— За трёшку я тебе на свадьбе играл, — огрызнулся Кузя. — А теперь ты у меня саму гармонь покупаешь. Разницу понимаешь?