Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

совали. А ты с порога — дорого. — Он посопел и решил вслух: — Колени поболят. Зато деньги подержу.

Лазейку Кузя нашёл верную. Вслух я этого говорить не стал. Своё правило Кузя знал со слов старика Ветрова, лазейку вывел сам, и подсказчики ему были не нужны.

— Сколько хотите? — спросил я.

— Пятьсот, — объявил Кузя.

— Пятьсот чего? — уточнил я.

— Тысяч, — обиделся хозяин. — За песню я пятьсот брал. А тут вся гармонь, со всеми песнями.

Я прикинул, стоит ли гармонь запрошенных пятисот тысяч. Такая же гармонь без плашки на Шувакише стоит несколько тысяч. Но ковш, который всего-то даёт удачу в сделке до рассвета, в пятую ночь ушёл у Книги за триста тысяч, а эта гармонь, пока играет, снимает боль каждому, кто её слышит. Пятьсот — цена честная, и сбивать её я не собирался.

— Покажете её мне? — попросил я.

Снимал Кузя гармонь долго, через голову, придерживая ремень, будто при чужом делал это впервые. Едва его пальцы легли на мехи, над его рукой проступило «330». Вторая цена, ни очком больше: столько вещь даёт в руках случайного человека. Выходило, что Кузе она не по руке. Значит, продавать её было не только можно, но и правильно.

Кузя поставил гармонь на клеёнку. Вблизи видно было то, чего с порога не разглядишь. Заплаты на мехах клеила одна и та же аккуратная рука, одну поверх другой, а винты на корпусе стояли с заводской краской в прорезях: внутрь, к голосам — стальным язычкам, которые и поют, — никто не лазил. Это я и впишу в лист лота.

— Продам я её в ночь на тридцатое, — объяснил я. — Там, где такие вещи знают.

— Ночью? — Кузя прищурился. — Это где ж такое?

— Я вас сам туда проведу, — пообещал я. — Сядете в первом ряду.

— Мне в первом ряду рассиживать некогда, мне деньги считать, — проворчал Кузя, но спорить не стал.

— Магазин за работу берёт двадцать процентов, — продолжил я. — Из пятисот тысяч сто тысяч — магазину, четыреста — вам.

— Сто тысяч? — Кузя даже привстал, ухватившись за край стола. — За то, что ты языком почешешь?

— Без моего языка вам за неё одни копейки и совали, — напомнил я.

Кузя примерил на себя новое прозвище и скривился:

— Кузя Четыреста… Не звучит.

— И продам я её не тому, кто больше даст, а тому, кому она нужнее, — предупредил я. — Это решаю я.

— Кому — твоё дело, — отмахнулся Кузя. — Лишь бы пятьсот.

Доверенность я написал на тетрадном листе, таком же, как листок с субботами на двери: продать гармонь на торгах в ночь на тридцатое не дешевле пятисот тысяч рублей, деньги — хозяину, магазину — двадцать процентов, а кому продать, решает поверенный. Кузя расписался крупно, на полстроки.

— А гармонь? — спохватился он, уже отложив ручку.

— У вас, до самых денег, — успокоил я. — И платить будут при вас.

Теперь я был его поверенным, а поверенному полагалась проба: одно действие с вещью, пока она у меня в руках. Оттиск её силы придёт ко мне после передачи. Один аккорд — тот же осмотр. Так я стучу ногтем по фарфору, чтобы услышать трещину.

Я взял гармонь с клеёнки.

— Мехи не порви, — тут же забеспокоился Кузя.

— Порвать её трудно, — ответил я, продевая руку под ремень. — Где можно было, вы её уже залатали.

Я развёл мехи и взял один аккорд, громкий и немного корявый. Левый ботинок, который Гриша мне так и не растянул, вдруг перестал жать, будто его за секунду разносили на два размера. В прихожей Жека отлип от вешалки, так что качнулись чужие пальто, выпрямился во весь рост и шумно выдохнул: спину отпустило и у него. Мехи сошлись, звук стих, и ботинок тут же вспомнил своё. Я чуть не рассмеялся: старая гармонь за миг сделала то, что Гриша только обещал.

Я вернул гармонь хозяину и подошёл к окну: если «Ладья» шла за нами от Колиного подъезда, ей пора было показаться.

В дальний конец двора, мимо ледяной горки, въезжал тот самый белый фургон без надписей, что стоял у Колиного подъезда. Из него вылезли те же двое в тёмно-синих пуховиках и пошли вдоль подъездов. Они остановили первую же бабку с сумкой, и та ткнула пальцем в наш. Быстро они вышли на Кузю: от Колиного двора и часа не прошло.

— «Ладья», — предупредил я. — Это за гармонью, Кузьма Прохорович. Дверь им открывать вы не обязаны.

— Я «девятку» не зря у соседнего подъезда бросил, — шёпотом похвастался из прихожей Жека. — Их фургон я ещё на Шефской срисовал. Увидят меня с тобой — сразу Кириллу донесут.

Через минуту в дверь постучали: звонок у Кузи был срезан. Жека приник к глазку.

— Те, с фургона, — прошептал он. — Двое.

Кузя поднялся, опёрся о стену и пошёл к двери с гармонью на груди, но замков не тронул.

— Кому играть? — крикнул он через дверь.

— Добрый день! Компания «Ладья», бесплатная оценка ценностей, — бодро отозвался голос с площадки. — Нам сообщили, что у вас имеется уникальный музыкальный инструмент. Не могли бы вы продемонстрировать нам его функционал?

— Чего продемонстрировать? — переспросил Кузя.

— Ну… как он работает, — пояснил второй голос.

— Это вы меня сыграть просите? — уточнил Кузя.

За дверью замялись.

— Ну… в каком-то смысле, — признал первый.

Попросили.

Я молчал: незачем людям «Ладьи» знать, что я уже здесь и договорился с Кузей о продаже.

Кузя набрал воздуху и рванул мехи. Через закрытую дверь, зло и громко, он сыграл им «Прощание славянки», от первой ноты до последней, как провожают с перрона тех, по ком скучать не станут. На площадке слушали молча.

— Продемонстрировал, — объявил Кузя двери. — Даром. До свидания.

— А взглянуть можно? — не сдался первый голос. — Мы бы оценили…

— Глядеть уговору не было, — отрезал Кузя.

Под дверь, шурша, въехала листовка. На лестнице затопали вниз, и голос, уже не такой бодрый, долетел к нам с пролёта:

— … Кирилл Андреевич, нашли. Играет, сами слышали. Показать не показал. Записывайте адрес…

Из окна я видел, как фургон развернулся у