Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

стихли. Парень улыбнулся мне профессионально и ответил не мне, а всем вокруг стола:

— Уральский малахит. Гумёшевский рудник, екатеринбургская мастерская, середина девятнадцатого века. Частное собрание.

«Частное собрание» в ГАДе писали, когда собрание назвать нельзя или стыдно. Происхождение, по которому не позвонишь.

— Можно в руки? — спросил я.

Помощник в чёрном кивнул. Я взял шкатулку, и над моей рукой повисло «12» — не мои руки. Я достал лупу и повернул крышку к лампе.

— Смотрите. — Я указал на крышку. — Вот глазок с зазубриной справа. Через три сантиметра — снова он, та же зазубрина. Ещё через три — опять он. Малахит растёт кольцами, как дерево, и двух одинаковых колец у него не бывает — как двух одинаковых бородок, разве что в «Ладье». Так повторяет только пресс-форма: рисунок отпечатан сверху.

Кто-то из Квадрата хрюкнул.

— А теперь угол. — Я повернул шкатулку сколом к свету. Уголок у латунной накладки был чуть отбит. — У настоящей шкатулки на сколе — тонкая пластинка слоистого камня на основе, «русская мозаика». А здесь под ногтем крошка в смоле, а сверху плёнка с узором. Как козинак. Прессованная крошка, Китай, нулевые годы. На Вайнера такие продавали по три тысячи, и продавцы честно говорили, что это сувенир.

Помощник в чёрном кивнул, и я протянул шкатулку и лупу толстяку из Медного квадрата — тому, что вчера сидел в ванне: он уже протиснулся к столу. Он поднёс лупу к сколу, посопел, посмотрел на меня и на парня из «Ладьи».

— Козинак, — кивнул он. — Чистый козинак.

Толстяк вернул мне шкатулку вместе с лупой.

Надежда Аркадьевна шла через зал.

— Надежда Аркадьевна, описание лота врёт! — окликнул я, и она остановилась. На голос обернулся и Гладких — и не вмешался.

— Продавец, — сказала она, — отвечаете за описание или снимаете?

Парень посмотрел на неё, потом через плечо, на Гладких. Выбор у него был плохой. Оставит лот — враньё запишут в Книгу за «Ладьёй». Исправит описание — придётся продавать крошку как крошку, и никаких четырёхсот пятидесяти тысяч.

— Снимаю лот, — вздохнул он.

— Снят, — резюмировала Надежда Аркадьевна и пошла дальше.

Медный квадрат заржал. Толстяк из ванны смеялся громче всех — басом, держась за живот, и приговаривал: «Козинак! За полмиллиона!» Седые мужчины хлопали его по спине, кто-то вытирал глаза. Даже Пашнин, стоявший поодаль, беззвучно смеялся в кулак. Три полосы тоже заухмылялись: беда была у Москвы.

Гладких не торопясь обошёл стол, увидел меня со шкатулкой в руках и на ходу застегнул пиджак, как перед телекамерой. К залу он обратился так, будто меня здесь не было:

— Поставщик подвёл. Бывает с лучшими.

Поставщик. Удобно: его здесь нет. А кто приписал крошке рудник и девятнадцатый век — вопрос.

— Бывает, — согласился я и поставил шкатулку на бархат. — Поставщик, видно, тоже вашей школы.

Толстяк из ванны закашлялся от смеха. Гладких задержал на мне взгляд, будто только сейчас меня разглядел. Затем кивнул и отошёл к дальнему краю стола. Парень с бородкой убрал шкатулку под стол.

А я стоял у стола под белой ладьёй, и во мне поднималось что-то новое. Не вчерашнее облегчение — вкус драки. Пять лет я знал, что прав, и молчал: приёмщику из комиссионки против Гладких никто бы не поверил. А здесь моё слово стоило: по нему лента ушла к портнихе, а будильник — к диспетчеру. Здесь можно было задать вопрос при всех, показать улику при всех — и «Ладья» снимала лот при всех. Я мог бить их здесь. Знанием. И мне это страшно нравилось.

Все эти годы моя фамилия стояла только под актами сдачи смены, которые Лариса и не читала, пока я не сознался в печенье. Здесь её вписывали в Книгу пером, и очки получал тот, кто провёл сделку, а не тот, кто заведует отделом. Имя тут можно было сделать самому.

* * *

Под утро я вернулся через витрину и включил лампу, чтобы коридор закрылся. Самовар стоял на полке один. Рассвело к девяти. В ноябре на Урале светает неохотно, как Денис встаёт на заказ.

Лариса пришла ровно в девять и первым делом взяла акт.

— Ну? Что сегодня съел? — поинтересовалась она.

— Ничего, — ответил я. — Но почитай до подписи.

Под последней строкой, которую я ночью вывел шариковой, проступила ещё одна, моим почерком: «С полуночи до пяти в магазине не был». Лариса прочитала и подняла на меня глаза.

— Где был? — спросила она.

— В витрине, — ответил я.

Она посмотрела на витрину, на самовар, на меня — и про витрину больше не спросила.

— Касса цела? — уточнила Лариса.

— Цела, — подтвердил я.

— Не хочу знать, — сказала Лариса, расписалась и убрала акт в синюю папку.

В девять ноль пять звякнул колокольчик.

Кирилла Лаврентьева я узнал сразу: костюм как влитой — тут Лариса не преувеличила. Лет тридцати, на лацкане маленькая белая ладья, пахло от него дорогим холодным одеколоном. Его взгляд прошёл по пустым полкам, по вешалке с дублёнками — и остановился на витрине. Не на самовар он посмотрел, а на ладонь выше. Туда, где висела плашка.

Смотрел он так, как читают. Разбуженный — я не ошибся.

— Лариса Геннадьевна, доброе утро, — поздоровался Кирилл. — Возвращаюсь к вчерашнему вопросу. Сто пятьдесят тысяч за самовар. Прямо сейчас.

Он положил на стойку плотный конверт и не убрал с него пальцы.

Потом посмотрел на меня. Так смотрят на строку в таблице, которую уже решили удалить.

— О вашем ночном приёмщике наслышаны. — Кирилл снова обратился к Ларисе. — Хорошо работает. По ночам. Жаль, ночные смены при оптимизации сокращают первыми.

— По ночам у нас и козинак от малахита отличают, — ответил я.

— Работает как надо, — кивнула Лариса. — Вам-то что?

Лариса смотрела на самовар. Долго, как позавчера по видео смотрела на «Паркер» в руке Дениса. Потом опустила глаза на калькулятор и начала нажимать кнопки.

— Подумаю, — произнесла она.

— Предложение актуально до конца недели, — заметил Кирилл и забрал конверт.

Колокольчик звякнул ему вслед.

Лариса достала из кошелька чек, подумала и всё-таки написала на обороте столбиком «400», «−150», «250». Подсунула бумажку под калькулятор и снова посмотрела на самовар — теперь так, как смотрят на вещь, которую впервые прикидывают в рублях. Потом