Читать книгу - "Жандарм - Andreas Eisemann"

привнося в этот мир ужас лагерей. Но с другой стороны — а что делать? Это война. Если мы не сделаем это, то сто процентов это сделают наши враги. Именно поэтому уголовники автоматически становятся социально близкими — они ведь не злоумышляли против основ государства, не пытались его разрушить. Подумаешь, зарубил старуху-процентщицу, не велика беда. А вот создание партии, которая провозглашает целью свержение самодержавия, — это тягчайшее преступление, ещё и совершённое группой лиц по предварительному сговору. Как и терроризм.

Часть статей предусматривала смертную казнь, но большинство — срок. Вот тут Плеве и нужна была моя консультация: как лучше это всё организовать.

Я в свою очередь упомянул, что сейчас готовится проект по строительству северных портов: Мурманска, Кандалакши, Североморска, расширение Архангельска, Северодвинска и строительство северных железных дорог. Вот туда господа политические и отправятся. На перековку. В первую очередь поляки, финны, прибалты, евреи, старообрядцы, наши распропагандированные дурачки и прочие. Ну и, как бы… предполагается, что вернутся не все. Одно дело просто работать, другое — работать по прогрессивной хлебной шкале. Это когда не вырабатываешь норму — пайка снижается.

Управлять всем этим хозяйством поставим евреев. Пусть работают громоотводом. Плюс разработать систему бригадиров из самих сидельцев: за тёплое место они будут гнобить своих же вчерашних подельников. Пусть уничтожают сами себя. Строек и лесоповалов хватит на всех.

— А что же уголовники? — спросил Плеве. — Вы говорили, что они тоже работали вместе с политическими и были инструментом подавления.

— Так и есть, но как и с политическими, нужно провести подробную классификацию преступлений. Тяжкие — высшая мера наказания. Но большая часть уголовников, особенно военные преступники, так называемые арестантские роты… У меня по этому поводу есть предложение, Вячеслав Константинович…

Через какое-то время начали привозить свежих заключённых в новый следственный изолятор. Вообще лучшие строители тюрем и лагерей — немцы. Но тут мы справились своими силами, с моими наставлениями. Большинство камер — одиночки. Как и с учебным центром, использовали железобетон, что значительно ускорило строительство. Впервые в тюрьме был проведён нормальный водопровод, канализация прямо в каждую камеру. Так что в целом жить было можно — даже лучше, чем в своих домах, где гадить приходилось в горшок. Были обычные камеры с нормальными условиями, а были… так сказать, повышенной строгости — это если человек будет нарушать порядок. Ещё не карцер, но уже чувствительно.

Вспомнил большой репортаж, кажется из Эквадора, — как сидят их пожизненники, «пыжи» если на тюремном сленге. Честное слово, не известно, что лучше: такая жизнь или пуля в затылок. Это мы можем позволить себе одиночки, а там курятник в десять нар высотой. Нары все железные, постельного белья и матрасов не предусмотрено — люди спят просто на железе. Яркий свет не гаснет никогда. Ну и много всего другого, специфического. Российская современная тюрьма, даже для пожизненных, несравнимо комфортнее.

Карцер карцеру рознь. Помню фильм «Побег из Шоушенка» — там герой неделями сидел в карцере. То есть американский карцер — это просто тёмное помещение, где можно отлежаться, отдохнуть в блаженной тишине и одиночестве, избежать общества других уголовников. Так наказание ли это?

В ГУЛАГе карцер фактически означал смертный приговор. Это называлось сухой расстрел. И критически важно было — на сколько посадят. Если сутки, то с трудом, но выжить было можно, если больше — уже нет. Шаламову как-то дали сутки: он выжил, потому что замотал голову бушлатом и ходил взад-вперёд всё это время, но, кажется, заболел после. Отопления в карцере нет, около минусовой температуры. Можно выжить, но заработать менингит или воспаление лёгких, а в тех условиях это гарантированная смерть. Ещё были карцеры, где просто ледяная вода по щиколотку — и нужно в ней находиться. На стенах «шуба» — это когда цемент накидывают определённым образом и всё острое, нельзя прислониться, можно только стоять.

Такие холодные карцеры были и после СССР, в девяностых. Думаю, и сейчас есть. Известный дальневосточный авторитет и режиссёр Виталий Дёмочка описывал в своих книгах, как выживал в таких карцерах.

«Шубу» кстати запретили — что-то связанное с комиссией по правам человека. Но это там, в будущем. А тут до прав человека — как до луны. Хотя… в новом уголовном кодексе, например, будут полностью отменены телесные наказания на каторге, как и кандалы. Есть иные способы наказания.

Был у нас и карцер, как без него. Но было ещё кое-что похуже — пресс-хата. Одно из тех новшеств, из-за которых я попаду в ад. Руководил всем этим, как вы уже догадались, Боцман — человек нашёл себя. Сначала думал двигать его по киллерскому направлению, но я органически ему не доверял как бывшему моряку и анархисту. А вот работать тут со своим контингентом — это да, это его. Далее я планировал создать здесь же, на базе центра, обучение конвойных — вернее, старших офицеров, которые уже будут сами готовить вертухаев на местах. Работали у нас и приглашённые следователи, которых тоже помогал отбирать фон Валь со своей командой. Нужны были люди специфические — особо морально стойкие, способные закрывать глаза там, где их надо закрывать. На ту же пресс-хату, например.

В коридорах были постелены ковры — это делается для того, чтобы исключить звуки, доносящиеся до заключённого: кто куда идёт, какие камеры открываются. Он не должен этого слышать и знать.

По такому ковру я и шёл по направлению к камере номер восемь, где сидел господин Красин.

Леониду Борисовичу сейчас было двадцать шесть лет. По современным меркам — совершенно взрослый, состоявшийся человек, полностью несущий ответственность за свои действия.

После смерти Красина в 1926 году его имя присвоили ледоколу «Святогор», и словосочетание «ледокол Красин» постепенно вытеснило имя этого человека из памяти.

Мы уже говорили о ледоколах, но можно кое-что добавить. Известно, что ледоколы — это русская разработка, но строились они в Англии. Первый морской ледокол «Ермак» был спущен на воду в 1899 году. Ледоколы в силу географического положения имели для России стратегическое значение — такое же, как, например, проливы Босфор и Дарданеллы.