Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

Северцев поднял «летучую мышь» повыше.

Свет пополз по доскам, по чёрным готическим буквам на боках, по выжженным клеймам с орлами.

- Господи боже, - проговорил капитан очень тихо.

Он редко поминал Бога. Раза три за всё время, что я его знал, и все три раза я запомнил.

Мы пошли по проходу - медленно, глядя под ноги и по сторонам. Я держал фонарик, он лампу.

- На пол смотрите, - обронил он и я кивнул.

Я смотрел на пол. Земляной, утоптанный, и по нему шла светлая полоса посередине - тропинка, натоптанная многими ногами за много ходок.

Носили долго. И носили спокойно, не торопясь.

На середине погреба Северцев остановился.

- Вот.

Я поднял голову.

Прямо над нами, в своде, между кирпичей были заведены доски - те самые плахи настила. Дорога проходила ровно тут. Я мысленно отсчитал шаги от околицы и понял, что стою под шестьдесят четвёртым.

- Товарищ капитан. А зачем они настил положили? Свод бы и так выдержал.

- Не выдержал бы, - качнул головой Северцев. - Свод рассчитан на телегу с сеном. А по дороге пойдут гаубицы, а гаубица - это две с половиной тонны на ось.

Он поднял лампу выше.

- Они его усилили. Понимаете? Они не просто дорогу заминировали. Они её починили и укрепили, чтобы она гарантированно выдержала полк - и провалилась ровно тогда, когда надо.

Я стоял под пятнадцатью шагами дороги, между двух штабелей, и чувствовал, как по спине идёт холодная полоса.

- Тут инженер работал, - выговорил я.

- Тут работал очень хороший инженер, - поправил Северцев.

Мы прошли погреб до конца и вернулись.

Ни проводов, ни ящика с механизмом, ничего, что бросалось бы в глаза.

- Ищем завтра, - решил капитан. - С людьми и при свете. Нынче только смотрим.

Он повернулся к выходу.

Я поднял фонарик - просто чтоб напоследок окинуть свод, - и луч скользнул по кирпичу над дальним штабелем.

- Стойте, товарищ капитан.

- Что такое?

- Свет сюда дайте. Вон туда, повыше и левее.

Северцев поднял лампу.

На кирпичах, на высоте человеческого роста, в дальнем углу, было написано.

Углём. Три строки. Буквы аккуратные, ровные, с наклоном, готические, выведенные не спеша - так пишет человек, которому некуда торопиться и который любит, чтоб получалось красиво.

Под тремя строками стояла дата и что-то вроде росчерка.

Мы стояли и смотрели.

- Вы по-немецки читаете? - спросил я.

- Плохо. А готический шрифт - совсем скверно. У меня в институте один семестр был, и тот я прогулял, о чём с тех жалею примерно каждый месяц.

- Что тут написано?

Он приблизил лампу почти вплотную, сощурился и стал водить пальцем по воздуху под строчками.

- Дата, - определил он. - Девятое марта сорок третьего.

- А выше?

Северцев молчал долго.

- Не разберу, - признался наконец. - Тут два слова, потом ещё что-то длинное. Второе слово, кажется... «цвайтен». Второй.

- Второй?

- Или «для второго». Не поручусь, Ковалёв. Я правда плохо читаю.

Я вытащил из кармана огрызок химического карандаша и третью обёртку - я к тому времени уже таскал бумагу всюду, как курильщик таскает спички.

И стал переписывать.

Буква за буквой, не понимая ни единой, просто срисовывая, как срисовывают орнамент с наличника: петельку за петелькой, наклон за наклоном, где толще, где тоньше.

Северцев держал лампу и не мешал.

Когда я дошёл до росчерка внизу, рука сама остановилась.

Росчерк был не подпись. Одна буква - большая, размашистая, с длинным хвостом, уходящим вниз и влево.

Латинская «H».

- Ковалёв, - обронил Северцев над моим плечом. - А зачем вы это переписываете? Мы всё равно не прочтём.

Я подул на бумагу, чтоб не смазался карандаш, и сложил её вчетверо.

- Затем, товарищ капитан, что человек, который такое строит, обязательно должен где-нибудь подписаться. Не может он не подписаться. Ему это нужнее, чем нам.

Северцев помолчал.

- Знаете, - проговорил он совсем другим голосом. - А ведь у меня в отделе лежит второй такой случай. Февральский, под Малоархангельском.

- И там тоже было написано?

- Не знаю, - обронил он. - Тогда никто не смотрел на свод.

***

Механизм нашли на третий день.

Не в погребе - в дороге. Северцев с самого начала твердил, что искать надо не там, где страшно, а там, где по уму.

Под настилом, между третьей и четвёртой плахой, лежали два устройства, соединённые с зарядом.

Вынимал их Северцев. Шесть часов.

Я стоял в двух шагах и подавал, что скажут, и это были самые длинные шесть часов в моей жизни, потому что помочь я ничем не мог.

Он всё время бормотал. Тихонько, себе под нос, вроде как разговаривая с тем, что у него под руками.

- Так... а вот так мы не будем... нет, не будем, и не проси... а вот здесь мы сперва поглядим... ага... ага, вот ты какой у нас... ну куда ж ты денешься...

В четыре пополудни он вылез из ямы, сел на край и свесил ноги.

- Всё.

Потом снял очки и очень долго тёр глаза кулаками, как ребёнок, которого разбудили среди ночи.

- Товарищ капитан. А на что оно было?

- На нажим, - отозвался он, не отнимая рук от лица. - На нажим, Ковалёв, и на большой нажим. Пехота бы прошла и не заметила. Обоз бы прошёл. Полуторка, я думаю, тоже прошла бы.

- А гаубица?

- А гаубица нет.

Он надел очки и посмотрел на меня.

- Вот вам и весь расчёт, - прибавил он. - Три недели тут ходили люди, и все живые. Потому что он ставил не на людей.

***

Разгружали погреб ещё двое суток.

Работала вся рота. Носили на руках, по одному ящику, цепочкой, с интервалом в двадцать шагов, и складывали в лощине за гребнем.

Носили молча.

Даже Хлыстов, который вообще не умел молчать больше пяти минут, за эти двое суток не произнёс, кажется, ни слова.

Северцев считал.

Он стоял с планшетом у самого выхода из погреба и ставил чёрточку за каждым ящиком. Ни разу не отлучился, ни разу никому не передал. Ел стоя, из котелка, который приносил ординарец, и жевал, не отрываясь от бумаги.

На вторые сутки к нему подошёл Гриша.

- Товарищ капитан, разрешите обратиться.

- Обращайтесь.

- А чего вы всё считаете-то?

Северцев поднял