Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

глубокими колеями, засохшими ещё с весны.

Ни одной воронки на ней не было.

Вот это меня и насторожило первым.

- Ерофей Ильич.

- М-м?

- Дорога целая.

- Вижу.

- Совсем целая. Ни воронки, ни перекопа, ни дерева не свалено.

- Вижу, говорю.

- Немец тут стоял?

- Стоял. До марта. Потом отошёл, и отошёл сам, без боя. Их правее оттеснили, вот они и снялись.

- Отошёл сам, - повторил я. - И дорогу за собой не разбил.

Панкратов достал бинокль - старый, трофейный, с треснувшим левым окуляром, замотанным изолентой и долго водил им вдоль улицы.

Потом молча передал мне.

Я начал смотреть.

Крапива вдоль дороги стояла густой стеной и по ней было видно всё, что нужно: там, где ходили, она примята и переломана, там, где не ходили, - стояла нетронутая.

Ходили немного. Тремя цепочками.

Все три начинались от края хутора - оттуда, где мы сейчас лежали. Все три уходили в улицу.

Первая доходила почти до колодца.

Вторая обрывалась заметно раньше.

Третья - совсем близко, метрах в тридцати от околицы.

И в конце каждой цепочки крапива была не просто примята. Она была выбита кругом - широким, серым, будто на неё сверху положили большую тарелку и придавили.

Я опустил бинокль.

- Три группы, - произнес я и тяжело вздохнул. - Три подрыва. И все три на дороге.

- Ну, - отозвался Панкратов.

- Ерофей Ильич. А почему они всё ближе?

Старшина не ответил.

Я снова поднял бинокль и стал смотреть на самое дальнее пятно - то, что у колодца.

Там, в крапиве, лежало что-то серое.

Я подкрутил окуляр.

Их было двое. Один на спине, второй ничком, метрах в четырёх друг от друга.

Их не забрали, потому что забирать было некому: пойти за ними означало послать четвёртую группу, а четвёртой группы у Бабичева не было.

Гриша подполз слева и тоже стал смотреть - не в бинокль, просто так, щурясь и вытягивая шею.

Потом тронул меня за локоть.

- Петь, дай бинокль, - прошептал он.

Сначала я не хотел этого делать, но потом все же отдал бинокль Грише.

Несколько секунд он просто смотрел, а затем спросил:

- А чего это они головами в одну сторону лежат?

Я взял у него бинокль обратно и понял, что мальчишка, который час назад спрашивал, малярийный ли комар, только что увидел то, чего не увидели ни я, ни старшина.

Глава 7

Писал я до темноты, а потом ещё при огарке, в лощинке, прикрывая свет пилоткой.

Обёртка от пшёнки к тому времени истрепалась и стала мягкой, как тряпка. Я исписал её с двух сторон, потом выпросил у Гриши обёртку от его концентрата и исписал ещё и её.

Вышло четырнадцать крестиков с номерами, восемьдесят шагов по колее, труба третьего двора с пометкой «подправлена», колодец, штокмина у крыльца с пометкой «на смотрящего» и шестьдесят четвёртый шаг - обведённый трижды, так что бумага под ним протёрлась.

- Петь, - окликнул Гриша, устраиваясь рядом. - А ты чего пишешь-то?

- Всё подряд пишу, чего за трое суток нашли.

- А зачем? Ты ж и так помнишь, - удивленно спросил он.

- Помню, - согласился я. - А завтра меня к этой дороге не подпустят, и помнить будет некому.

Он подумал.

- Петь.

- А?

- А ежели тебя того... - Он замялся. - Ну, ежели с тобой чего? Ты бумажку-то куда денешь?

Я перестал писать и посмотрел на него.

Мальчишка сидел, обхватив колени, и глядел на меня без всякого страха - с обыкновенным деловым интересом, будто спрашивал, кому передать ложку.

- Тебе отдам, - ответил я.

- Дык я ж не разберу, что тут накорябано.

- Разберёшь. Иди сюда, я тебе объясню.

И я ему объяснил.

Все четырнадцать номеров, привязку от трубы, восемьдесят шагов и шестьдесят четвёртый - обведённый трижды.

Он слушал, шевеля губами, и два раза переспросил.

***

Хутор мы оставили той же ночью.

Ушли за гребень, выставили на околице пост - Хлыстова, потому что он сам вызвался, а больше потому, что ему после Сашки Черных надо было чем-то занять руки и голову.

- Витя, ты не спи там.

- Не буду.

- Ты правда не спи. Ты, ежели заснёшь, к дороге во сне пойдёшь.

- Ковалёв, - обронил он устало. - Я нынче не засну и завтра не засну. Ты за меня не бойся, ты за себя бойся.

Бабичев приехал в четыре утра, верхом, без седла, на батальонной кобыле.

Он слез, обошёл нас кругом, будто пересчитывая, и только потом спросил:

- Все четверо?

- Все четверо, товарищ лейтенант.

Он выдохнул - коротко, сквозь зубы, - и сел на бревно.

Мы стояли и молчали. Он сидел и тоже молчал, глядя себе под ноги, минуты полторы.

- Докладывай, - велел он наконец.

Я доложил.

Он выслушал, ни разу не перебив. Посмотрел на мою обёртку, повертел, задал два вопроса - про глубину и про длину - и уехал обратно, не сказав ни слова ни в похвалу, ни в укор.

Уже с коня обернулся:

- Ковалёв. Бумажку эту никому не давай, покамест я не вернусь.

В десять приехал Зотов.

Он слез с подводы, дошёл до гребня, минут пять глядел на хутор в бинокль. Потом развернулся и молча пошёл прямо на меня.

Я успел подумать, что сейчас будет.

Комбат остановился в шаге и взял меня за плечи. Пальцы у него были толстые и очень сильные, как у человека, всю жизнь работавшего руками.

- Пятнадцать шагов?

- Так точно, товарищ майор.

- Ты померил чем?

- Каблуком. По звуку.

- По звуку, - повторил Зотов.

Он отпустил меня, отошёл на два шага и вдруг сел на траву. Грузно, тяжело, как садится человек, у которого разом отказали колени.

- Первого числа, - проговорил он куда-то в сторону. - Сто восемнадцатый гаубичный. Ночью, колонной, потому что днём тут авиация ходит. Я ихнему командиру в среду по телефону докладывал, что дорога вот-вот будет. Он мне говорит: «Точно будет?» А я ему: «Точно, товарищ подполковник, мои сапёры дорогу открывают».

Он снял фуражку и провёл ладонью по мокрым белым вискам.

- Я эту дорогу три недели требовал. Я Бабичеву за неё глотку рвал, я его в понедельник при всём батальоне выпорол. Я на семерых людей похоронные