Читать книгу - "Путь Строителя 20 - Алексей Ковтунов"

бревна под потолком и исключительно из лучших побуждений, только пыльце на эти старания наплевать. Мерцает она в полумраке редкими искрами, и едва он замер, как светлые крупинки потянулись к нему через всю комнату, прочь от койки Тобаса. Садились они на рукав и на свежую повязку и таяли без следа.

Собирать людей больше негде, дом разрублен надвое, в бараке, где ему выделили койку, народу полно, а у Эдвина под окнами подслушивать не рискнет даже Мульб. Да и Герда с Тобасом здесь, так что выбирать долго не пришлось.

Прочих больных сдуло, едва в дверях показалось столько начальства, лежачие мигом почувствовали себя здоровыми, а став ходячими нашли себе заботы снаружи. Лавки вдоль стен освободились, но все так и остались стоять, и в лазарете сделалось тесно.

Вот только разговор всё никак не начинается, первым никто заговаривать не спешит. Ночей, после которых кого-нибудь несут сюда на руках, у деревни за последнее время набралось многовато, и по лицам видно, что каждый пересчитывает их про себя.

Король пристроился у стола, поближе к свету. Лицо уставшее, губы поджаты, а виноватым себя, похоже, уже назначил, осталось только объявить.

За плечом у него неотлучно держится Ортвин и виду не подает, хотя рубаха сзади у него пошла темными пятнами, а Эдвин на него и не взглянул, занят.

Гундар загородил собой дверь и развернулся так, чтобы весь лазарет был у него перед глазами, мимо такого не проскочит даже сквозняк.

У окна подпирают стену охотники, причем Вельт слился с ней настолько, что его и не разглядишь, а Кейну на месте не стоится, и на выход он косится чаще, чем на остальных, где-то его, наверное, ждут.

Коршеван устроился с дощечкой на краю стола, и уголек у него не останавливается ни на миг, хотя записывать особо нечего. Может чертит чего-то опять, кто-ж его разберет.

Герда так и осталась у изголовья сына, положив ладонь ему на лоб, а Тобас только моргает и никак не возьмет в толк, с чего это у его койки собралась вся деревенская верхушка, да еще и король в придачу.

Сесть она мужу велела одним взглядом, едва тот шагнул через порог, а он сделал вид, что не понял, хотя притворяться перед ней бесполезно, за столько-то лет пора бы и запомнить. Ноги и правда держат кое-как, а спина до конца не разгибается. Собственно, когда ударил набат, он добрался до мальчишкиного барака позже всех, хотя от его двери до соседской ближе некуда, и думать об этом паршивее, чем о плече, которое кровит под повязкой не переставая.

На табурете под самой лампой сидит слетевший со стены стражник, и Эдвин заматывает ему распоротую руку. Держится бедолага навытяжку, а глазами лупает по сторонам, да только куда ни глянь, везде начальство, и чем дальше, тем главнее. Торопить старого ему боязно, а торчать тут на виду у самого Гундара еще страшнее, вот он и ерзает, а старик всякий раз дергает повязку на себя, и тот снова каменеет.

— Не егози, — цыкнул на него Эдвин. — А то пришью руку к табуретке, так с ней и пойдешь службу нести.

Рану друид присыпал тертым корнем, и она вспенилась белым, а стражник зашипел сквозь зубы, но сразу осекся и покосился в сторону двери.

— Ходют тут, пыльцу сосут, — проворчал Эдвин, не поднимая головы, и затянул узел так, что бедолага подпрыгнул. — Бревну и без вас тошно, а некоторые еще и по углам забьются, думают, оттуда не видать.

Староста промолчал, в этих стенах распоряжается один человек, и приказывать ему нельзя по давнему уговору. Пыльца тем временем течет в его угол уже тонкими блестящими ручейками, огибая и короля, и Коршевана, а под ребрами понемногу разливается тепло, и радости от него никакой.

— Еще и этот балбес, — взгляд Эдвина добрался наконец до Ортвина, и лицо у друида скривилось так, что стражник на всякий случай вжал голову в плечи. — Хрена ты тут вообще делаешь, дурак старый?

— Замотай и отпусти уже человека, трухля древесная, — огрызнулся Ортвин.

Знакомы эти двое, видать, не первый десяток лет, слишком уж слаженно лаются, и в другой день послушать их было бы даже забавно. Эдвин раздул ноздри, но ответной колкости у него почему-то не нашлось, так что он просто закрепил повязку и хлопнул стражника по здоровому плечу.

Тот вскочил, поклонился всем сразу и никому в отдельности, а к выходу доскакал вприпрыжку, и Гундар посторонился пропуская бедолагу. Дверь стражник прикрыл до того бережно, что кожа на косяке не чмокнула и ни одна искорка в воздухе не дрогнула, зато снаружи немедленно загрохотали сапоги, и топот без всякой оглядки унесся по улице прочь.

Проводили его молча, а когда за стеной всё стихло, Эдвин развернулся к остальным и подбоченился.

— Ну чаво приперлись, дуркобесы? — Он ткнул пальцем в опустевший табурет. — А ты сюда сядь. И ты, вон, ему на спину свети.

Последнее, судя по задранной бороде, предназначалось кому-то наверху, и староста невольно глянул на узкий лаз на чердак.

— Хотя нет, иди позови еще двоих квакуш! — передумал Эдвин и гаркнул это уже прямо в потолок.

Под крышей зашуршало, и из лаза один за другим мягко спланировали вниз трое волосянов. Удивились все, только держали это при себе, разве что Кейн приподнял бровь, а Тобас, кажется, и моргать забыл.

Лохматые расселись вокруг табурета кто где, самый крупный забрался на полку со склянками, и все трое послушно развернули шевелюры, так что свет ровным пятном лег туда, куда велел Эдвин. Мяса за работу никто из них не потребовал, а в любом другом доме за такое отшлепали бы все горшки, и Коршеван, не меняясь в лице, черкнул что-то у себя на дощечке.

— Взял, запугал животину, — вздохнул Ортвин, но на табурет все-таки опустился, а рубаху стянул через голову и сложил на колене ровным квадратом.

Спина у деда мощная и вся в буграх мышц, и под лопаткой да по боку из нее торчат обломки шипов, некоторые ушли под кожу целиком, а вокруг каждого запеклась темная корка. Король, увидев такое, сглотнул и уставился в стол, а Эдвин принялся выдирать их ногтями по одному, и они звякали о дно миски.

— Ишь, нашпиговала, — бормотал он себе под нос. — Полночи теперь выковыривать, а спасибо так и не дождешься.

Каждую ранку он припорашивал бурой травкой из горшочка и накрывал ладонью, из-под которой сочился зеленоватый свет, а дед за всю эту возню ни разу не поморщился и смотрит в стену до того спокойно, что впору проверить,