Читать книгу - "Хроники Эрматра - Виталий Евгеньевич Орехов"

учить физику, чтобы поступить в Университет Осло. Самое сложное было понять для Сэмюэля, почему человек, который почти всю свою взрослую жизнь прожил в другой стране, не знавшей ни оккупации, ни проблем с продовольствием, ни зоны вечной мерзлоты, ни запаха рыбы от севера до юга, решил отдать своего сына, родившегося американским гражданином, не в престижные институты Америки, а в Университет Осло. Хотя, пожалуй, нет, самое сложное было понять, почему его сын на это согласился. Как бы то ни было, Хьель Обстфеллер-младший, нисколько не возражая, поступил в 1960 году в Университет Осло на физический факультет. Год подготовки не прошел даром, самым сложным была не физика или математика, а норвежский, который Хьель Обстфеллер-младший хоть и впитал, вероятно, с молоком матери и рыбой, но не особенно часто употреблял в Новой Англии.

За двадцать лет своей карьеры ученого Хьель Обстфеллер-младший был в родительском доме трижды: первый раз на похоронах отца, второй раз – на похоронах матери. В третий раз он был там за год до встречи с Сэмюэлем, найдя покупателя на домик в Новой Англии, где провел первые семнадцать лет своей жизни. Чем занимались родители молодого физика после того, как он вернулся на свою историческую родину и получил свое законное и единственное по духу возможное гражданство, было Сэмюэлю не известно, потому что, видимо, это не было интересно его собеседнику. Однако он заметил между делом, что его отец продал аптеку, купил, конечно, удочку и жил с женой подобным образом до конца дней своих. Хьель Обстфеллер-младший стал к сорока годам заместителем директора исследовательской лаборатории, важнейшим результатом которой стали сто двенадцать тысяч экспериментов, демонстрирующих, почему нельзя развить скорость выше скорости света. О некоторых из них Сэмюэль читал в «Нэшнл джиогрэфик». У Хьеля Обстфеллера в лаборатории было еще одно направление – исследование хронометрии. На вопрос Сэмюэля, до какого отрицательного порядка возможно точное измерение времени, безучастный взор его собеседника сопровождал слова о том, что он не уверен, что знает это точно. Убежденный в том, что нельзя заниматься и говорить то, в чем нет конечной уверенности, иначе это не дело, а полная ерунда, Сэмюэль пытался возразить Обстфеллеру-физику, он же только пожал плечами и сказал единственное слово, которое норвежцы говорят с придыханием: «Возможно». Возможно да, возможно нет, и в этом нет никакой разницы. К счастью, не все норвежцы таковы, к сожалению, таковы не только норвежцы. Когда кофе был допит, Хьель Обстфеллер спросил Сэмюэля, понравилась ли ему Норвегия, тот ответил ему, что, скорее, это не его страна. Тот нисколько не возмутился, заметив только, что, возможно, он не видел еще старейший в мире действующий по расписанию колесный пароход, спущенный на воду на озере Мьёса. Сэмюэль посмотрел на собеседника и ничего не ответил, думая о том, что либо только такой народ мог в мыслях о невероятном создать Тора и Одина, либо вся их, судя по викингам, изначально бурная энергия нашла выражение в них, и на все последующие поколения не осталось ровным счетом больше ничего схожего.

Хьель Обстфеллер оставил Сэмюэлю свою визитку, даже не задумываясь, что она является последним, что ему понадобится на этом свете, и попрощался. Сэмюэль удивился, насколько индифферентно ему было человеческое общение и насколько откровенен он был с иностранцем. Для главы «Стронгко» это было, пожалуй, необычно, хоть и произошло с ним не впервые. Визитка нашла место в его визитнице, а фьорды Осло – в дальних закутках памяти Сэмюэля. Улетал он из Норвегии со спокойной душой и чистым сердцем, подписав неплохой контракт на реализацию крупной партии реагентов для обработки металла, и абсолютно уверенный в том, что едва ли еще хоть раз в жизни ему захочется сюда вернуться. В конце концов, рыбу неплохо готовят в норвежских ресторанах по всему миру, для этого не обязательно садиться в аэропорту Рюгге.

…

– Он ведь видел часы?

– Конечно, он смотрел на них не отрываясь. Хороший спектакль.

– Прекрасный. Я думаю, не стоит пояснять, что больше в эту аптеку заходить не стоит.

Марту это позабавило:

– Честно скажу, я и не собиралась.

– Теперь мне еще нужно сделать пару дел здесь, прежде чем я уеду. Вы все запомнили?

– Да.

– Кстати, хотел вам сказать. Это я был тот, кто шепнул вам в Берлине «Но не здесь».

– Я поняла это, когда увидела вас, Фраппант, – Марта улыбнулась. – Прощайте.

Тогда улыбнулся он и сказал:

– До свидания, Марта.

1982/2003

У Эжена была знакомая, она родилась в залитом солнцем Марселе, поэтому не помнит, когда в первый раз увидела море. Большинство же прекрасно помнят, когда это произошло. Так и Эжен помнил свой первый раз, когда бесконечная гладь воды открылась ему до самого горизонта. Это было 18 октября 1982 года.

Были ли вы когда-нибудь на песчаном пляже в середине осени, когда уже почти никого нет, особенно если это не Средиземное море, а буйные воды северных морей, или нет, это неважно, что впечатляет больше всего, – так это бесконечная, ощутимая всем телом и мыслью серость всего сущего. Между городами Несен и Бюр в Голландии есть небольшая рыбацкая деревенька, сейчас уже полузаброшенная, но опрятная и приятная, как раньше. Она не была ничем примечательна ни тогда, ни сейчас, но именно там Эжен впервые увидел море в первый раз в своей жизни. Не важно, что он там делал и как оказался, впрочем… он был профессиональным писателем мемуаров, писал за тех, кто не может делать этого самостоятельно, и приехал в этот богом забытый поселок, потому что там жил таксидермист, занимающийся чучелами северных птиц. Он предложил Эжену сносную сумму, и тот согласился. Эжен любил свою работу, она позволяла ему иногда путешествовать, к тому же никогда не знаешь, кому придется писать историю жизни в следующий раз, как Мойра, решать, кто и как будет описан для поколений. И машинист, и банкир для него были одно – материал для переложения на бумагу.

Когда он оказался там, Северное море было скрыто за небольшими домиками, и он, ведомый чувством скорее долга, нежели любопытством, стремился познакомиться с заказчиком. Нет и смысла никакого описывать этого приземистого мужчину, с которым Эжен работал в течение следующих двух месяцев, читая его письма, беседуя с его женой и детьми. Они сняли для него лучший номер в местной гостинице, небольшой, но уютный и теплый, что было особенно важно, учитывая ветер с моря, дувший по ночам в стены каждого дома этой деревни. Первый раз они