Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

начали освобождать.

Рапорт не удовлетворили.

И он остался - работать с нами, каждый день, и по нему было видно, чего это ему стоит.

***

Второго мая мы узнали про Берлин.

Узнали днём, от связистов, и в управлении в тот час никто не работал часа полтора.

Лаптев плакал.

Он плакал молча, сидя за своей трофейной машинкой, и слёзы у него текли по щекам, а он их не вытирал и продолжал печатать, и на листе получались кляксы.

Гольцман снял очки и минут пять их протирал.

Ярцев вышел на улицу и стоял там один, без шинели, под мелким дождём, минут двадцать.

А я поймал себя на том, что не чувствую ничего.

Совершенно ничего.

И это меня напугало сильнее всего остального.

Я вышел, нашёл Верещака и сел рядом с ним на брёвна у сарая.

Он курил.

- Верещак, ты чего тут один сидишь?

- Сиджу, - отозвался он. - Слухаю.

- Ты слыхал уже?

- Слыхав, як не чути.

Он затянулся.

- Товарищ младший лейтенант, а ви чого не радэете?

- Сам не знаю, Верещак.

- И я не знаю, - признал он. - Всиі радиють, а я сиджу.

Мы просидели молча минут двадцать.

- Верещак, а ты домой поедешь? - окликнул я.

Он долго не отвечал.

- Не знаю, чи э куди, - выговорил наконец. - Пирятин звильнили у вересни сорок третього. Я писав тричи. Видповиди нема.

Он бросил окурок.

- Може, там и хати нема.

Он поглядел на меня.

- А ви куди?

И вот тут я понял, что не думал об этом ни разу.

Совсем.

За два года я ни разу не подумал, что будет после войны лично со мной.

Потому что у Петьки Ковалёва была мать в Каменке и сестра Нюра, и им я писал каждый месяц, и они меня ждали.

А ехать мне к ним было нельзя.

Женщина, которая полтора года получала от меня письма, увидит на пороге не своего сына.

Она увидит человека с чужими глазами, чужой походкой и чужой манерой держать ложку, - и она это поймёт в первые полчаса, потому что мать понимает такое всегда.

- Не знаю, Верещак, - признал я. - У меня, выходит, тоже некуда...

***

Про одну из этих сорока одной надо рассказать отдельно, потому что она мне потом писала три года.

Звали её Мария Степановна Гринько, было ей тридцать четыре года, и прислали её из Черниговской области, из района, где она работала счетоводом в колхозе.

Она была маленькая, худая, и на полосе ей приходилось тяжелее всех.

И она ни разу не пожаловалась.

На третий день занятий она подошла ко мне после отбоя.

- Товарищ младший лейтенант, а можно вопрос?

- Спрашивайте, конечно.

- Вы нам показываете, где искать. А как понять, что уже всё нашёл?

Я поглядел на неё.

Это был тот самый вопрос, на который у меня не было ответа с июня сорок третьего, - и за два года его не задал ни один человек, включая офицеров.

- Никак не понять, - честно ответил я.

Она не удивилась.

- Я так и думала, - призналась она.

- Мария Степановна, а вы почему спросили?

- Потому что мне это в район ехать, - она поправила платок. - И там будут спрашивать: проверено? А я должна буду отвечать.

Она поглядела на меня.

- И я боюсь, что скажу «проверено», когда не проверено.

Вот тут я и рассказал ей то, что говорил мне Верещак у водокачки, про слово «чисто».

Она выслушала и достала из кармана огрызок карандаша и клочок бумаги.

- Повторите, я запишу за вами.

Я повторил.

Она записала - медленно, печатными буквами, - и убрала клочок в платок.

- Товарищ младший лейтенант, а можно я это своим скажу?

- Нужно, Мария Степановна. Обязательно скажите.

Она уехала в конце апреля.

А через год, весной сорок шестого, я получил от неё первое письмо, где было написано, что в их районе за зиму сняли триста с чем-то штук, что подорвался один человек и что этот человек не из её группы.

Она мне потом писала каждую весну, до сорок восьмого.

И в каждом письме была цифра.

***

Девятого мая была капитуляция.

Про этот день писать трудно, потому что про него написано столько, что всякое новое слово звучит фальшиво.

Скажу только про то, что видел сам.

Стреляли в воздух - из всего, что было, часа полтора, и потом вышел приказ прекратить, потому что уже двое раненых.

Один был наш, из хозяйственной команды: ему пробило ладонь пулей, упавшей сверху.

Он ходил потом с забинтованной рукой и всем показывал, и в его рассказе это звучало почти как награда.

Я на него глядел и думал о том, что человек, четыре года просидевший при складе, наконец получил своё ранение - в день, когда всё кончилось.

Плакали.

Пили - то, что нашлось, и нашлось немного, потому что управление стояло далеко от складов.

Ко мне подошёл начхоз и молча налил полкружки.

Я выпил и не почувствовал ничего.

А потом ко мне подошёл Ярцев.

Он был выпивший - единственный раз за все два года, что я его знал, - и он сел рядом и минуты три молчал.

- Ковалёв.

- Слушаю вас, товарищ подполковник.

- Я вас поздравляю, Ковалёв.

- И я вас, товарищ подполковник.

Он покивал.

- А теперь я вам скажу то, чего трезвый не скажу.

Он поглядел на меня.

- Мне сорок два года, - начал он. У меня жена в Куйбышеве и сын семи лет, которого я видел два раза в жизни.

Он помолчал.

- И я не поеду, - договорил он.

- Почему не поедете?

- Потому что я не знаю, что я им скажу, - ответил он. - Я четыре года каждый день считаю, сколько людей погибло от того, что мы не успели написать бумагу. Я четыре года только это и делаю.

Он поглядел на свои руки.

- А там надо будет разговаривать про школу и про то, что сын не ест кашу.

Он поднялся.

- Вы это запомните, Ковалёв, - потребовал он. Вам сейчас двадцать один. Вы через полгода поедете домой, и вам будет ровно так же, только вы сейчас этого не понимаете.

Он ушёл спать.

А я просидел на улице до рассвета.

***

Десятого мая