Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

Им это зачем? Они не будут ставить, они будут снимать.

- Дальше.

- Восемь часов на устройство заграждений. Тоже незачем.

- А что вместо?

- Вместо - работа руками в тесноте, - обронил я. - Погреб, подпол, чердак, дымоход. То, куда лезть придётся на самом деле.

Ярцев подумал.

- Пробуйте, - уступил он. - Только на одной группе, и с отчётом.

Я взял двадцать человек из сорока одной.

И через три недели у меня были цифры, которые я потом показывал всем, кто сомневался.

Двадцать женщин против двадцати мужчин того же потока, одинаковые задачи в учебном погребе и на чердаке.

По времени мужчины были быстрее на четверть.

По числу найденного женщины опережали на треть.

Я перепроверял эти цифры дважды, потому что сам не поверил.

А потом понял, в чём дело, и объяснение оказалось до обидного простое.

Мужчины торопились.

Каждый из них, попав в погреб, хотел показать, что он справится, и работал на скорость, потому что скорость видна, а тщательность нет.

А женщины не соревновались.

Они лезли туда, зная, что не умеют, и от этого делали медленно и полностью.

Я это записал в отчёт ровно так, без смягчений, и Ярцев на слове «соревнуются» поморщился.

- Ковалёв, уберите. Это про личный состав, а не про методику.

- Товарищ подполковник, это и есть методика.

- Это обидное, - не уступил он. - Вам мужчины потом припомнят.

- Пусть припомнят. Я напишу иначе.

И написал так: «Отмечено, что обучаемые, не имеющие предшествующего опыта, показывают меньшую скорость и большую полноту осмотра. Рекомендуется на первом этапе не вводить нормативы времени».

Тот же смысл, только ни для кого не обидно.

Меня этому научил Северцев ещё в июле сорок третьего, когда объяснял, почему в указаниях нет ни одной фамилии.

***

Двенадцатого апреля я об этом заговорил с Ярцевым.

- Товарищ подполковник, разрешите вопрос не по службе, - спросил я.

- Валяйте, спрашивайте.

- Что будет с нашими курсами после войны?

Он отложил карандаш.

- Расформируют, - немного подумав, ответил он.

- А когда расформируют?

- Не знаю. Месяца через два-три после конца.

Он поглядел на меня.

- Ковалёв, вы понимаете, что война кончается? - уточнил он.

- Понимаю, товарищ подполковник.

- Уверены, - не принял он возражения. - Никто из нас не понимает, и я в том числе.

Он поднялся и прошёлся по комнате - привычка, которую я за полтора года изучил и которая всегда означала, что он решает вслух.

- Вот смотрите, - произнес он. - Управление фронта. К августу фронтов не будет, будут округа. Управление станет управлением округа, штат сократят вдвое, а то и втрое.

- А курсы наши?

- А курсы - это временное формирование при управлении фронта, - он остановился. - Их создали приказом, их приказом и уберут.

- Товарищ подполковник, а разминирование как же? - не отставал я.

- А разминирование останется, - ответил он. - И заниматься им будут инженерные части округов по остаточному принципу, потому что главная задача будет другая.

- Какая же главная?

- Демобилизация, - он сел обратно. - Вы этого пока не чувствуете, а я чувствую. Через полгода все будут заняты тем, чтобы отправить домой пять миллионов человек. И вот это, Ковалёв, будет главная работа армии на два года вперёд.

Я стоял и переваривал.

- Товарищ подполковник, но мины-то останутся.

- Останутся, само собой.

- И их кто-то должен снимать.

- Должен, - не стал он спорить. - И их будут снимать. Я вам даже скажу кто.

Он посмотрел на меня.

- Осоавиахим.

Я не сразу понял.

- Общество содействия обороне? - переспросил я.

- Оно самое, - подтвердил Ярцев. - Гражданская организация. Кружки, значки, стрелковые соревнования.

Он усмехнулся невесело.

- Вот они и будут разминировать. Потому что у армии не будет людей, а у Осоавиахима есть организация в каждом районе.

Я стоял и чувствовал, как у меня внутри всё опускается.

- Товарищ подполковник, они же не умеют, - возразил я.

- Не умеют, верно.

- Их же научить надо.

Ярцев поглядел на меня.

И вот тут я увидел на его лице то, чего не видел ни разу: он поглядел на меня с надеждой.

- Вот именно, Ковалёв, - подтвердил он. - Вот именно.

***

Про это я потом думал три недели.

И чем больше думал, тем яснее видел, что вся моя третья тетрадь была написана не туда.

Я писал её для мальчишки семнадцати лет, призванного в сорок шестом.

А надо было писать для семнадцатилетнего, который никуда не призван - который живёт в своём районе, ходит в кружок при Осоавиахиме, работает в колхозе или на заводе, и которого в воскресенье пошлют разбирать поле за околицей.

Разница между этими двумя огромная.

Призванный подчиняется приказу. Он в строю, у него командир, и если он нарушит - с него спросят.

А доброволец из кружка не подчиняется никому. Он пришёл сам, ему интересно, и остановить его может только он сам.

Значит, писать надо не «запрещается», а объяснять - как мы с Дорошенко объясняли бабам в памятке.

Я переписал первые двадцать страниц заново.

И к маю у меня было то, чего не было раньше: не наставление, а нечто вроде разговора с человеком, который взялся за дело, о котором ничего не знает.

Начиналось оно так:

«Ты взялся за работу, на которой люди гибнут не от храбрости, а от нетерпения.

Тебя никто не заставлял. Значит, и остановить тебя тоже некому, кроме тебя самого.

Дальше в этой книжке будет написано, где останавливаться. Ты будешь думать, что тебя перестраховывают. Ты будешь прав в девяти случаях из десяти.

Десятый тебя и убьёт».

Дорошенко, прочитав это, долго молчал.

- Ковалёв, а вы понимаете, что это не документ? - уточнил он.

- Понимаю, товарищ старший лейтенант.

- И что это никто не утвердит?

- Понимаю, товарищ старший лейтенант.

Он вернул мне листы.

- Тогда я вам помогу, - решил он.

Он к тому времени переменился.

В марте пришёл ответ на его четвёртый запрос: жена и дочь были вывезены в сорок втором в Германию, дальнейших сведений нет.

«Дальнейших сведений нет» - это было лучше, чем «погибли», и хуже, чем ничего, потому что теперь их надо было искать.

Он подал рапорт о переводе на запад, куда угодно, лишь бы ближе к лагерям, которые