Читать книгу - "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов"

шаркнуло. Матвей, который всё это время сидел на ящике, попыхивая погасшей трубкой, кряхтя поднялся.

Он подошел к двигателю, похлопал его по остывающему цилиндру шершавой ладонью, как старого коня.

— Мой дед, царствие ему небесное, первую свою домну десять раз перекладывал, — проскрипел он в тишине. — Десять раз! То козел застынет, то свод рухнет, то тяги нет. Все смеялись. Дураком его кликали. А на одиннадцатый она потекла. И чугун пошел такой, что англичане с руками отрывали.

Он обвел всех тяжелым взглядом из-под кустистых бровей.

— А тут — тьфу! Всего-то второй раз чихнул. Железо — оно характер имеет. Оно проверяет: достоин ты его или так, погулять вышел. Слабых оно ломает. А упрямым — служит.

Матвей сплюнул на пол и повернулся к Архипу, которому Аня уже заканчивала бинтовать руку.

— Ты, кузнец, не скули. Шрам — украшение мужчины. Зато теперь знаешь, как не надо веревку держать.

Архип криво усмехнулся.

— Да знаю уж… Наука, чтоб её.

— Вот и ладно, — Матвей хлопнул в ладоши, и звук этот прозвучал как выстрел стартового пистолета. — Мирон, тащи инструмент. Разбираем шарманку. Нечего ей прохлаждаться. Поршень сам себя не выточит.

Напряжение в цехе сломалось, как сухая ветка. Люди задвигались. Загромыхали инструменты. Усталость никуда не делась, но из неё ушла безнадежность. Осталась просто работа. Тяжелая и грязная, но понятная работа, которую надо сделать.

Я посмотрел на Аню. Она стояла у входа, сжимая в руках чистую ветошь. Она не сказала ни слова, но в её взгляде я прочитал всё, что мне было нужно. «Мы справимся».

Я кивнул ей и взялся за ключ.

— Клади головку на верстак, Мирон. Начнем с трепанации.

* * *

Грифель карандаша с отвратительным хрустом прорвал плотную бумагу чертежа, оставив рваную борозду прямо поперек аккуратно вычерченного цилиндра. Я с силой отшвырнул огрызок в сторону. Он глухо стукнулся о бревенчатую стену конторы и откатилась под стол.

Свет одинокой керосиновой лампы выхватывал из полумрака разбросанные по столешнице эскизы, исписанные расчетами листы и мои собственные руки, все еще перепачканные въевшимся маслом. Внутри клубилась глухая, едкая злость. Я злился не на Архипа, который поранил руку, и не на железо, ответившее нам жестким отказом. Я злился исключительно на самого себя.

Инженер недоделанный. Я ведь прекрасно знал теорию. Знал о том, как важен момент впрыска топлива, знал про необходимость вихревой камеры в днище поршня для нормального смесеобразования. Читал об этом, щупал своими руками там, в прошлой жизни. Но здесь, среди уральских снегов, почему-то позволил себе роскошь понадеяться на пресловутое «авось». Решил, что солярочный туман сам чудесным образом найдет кислород и вспыхнет в плоской камере сгорания. Схалтурил. Поспешил, ослепленный азартом. И получил закономерный удар чугунной дубиной по амбициям.

Дверные петли негромко скрипнули, впуская в прокуренный кабинет немного свежего морозного воздуха. Аня вошла неслышно, стараясь не стучать каблуками сапожек по половицам. В ее руках подрагивал небольшой жестяной поднос с двумя дымящимися глиняными кружками.

Она придвинула табурет, поставила одну кружку передо мной — прямо на край испорченного чертежа — и села рядом. Она обошлась без тяжелых вздохов, утешающих похлопываний по плечу и слов о том, что первый блин всегда комом. Аня была слишком умной женщиной, чтобы лезть с жалостью к мужику, чье эго только что размазало по стенке отдачей неисправного механизма. Она понимала: мне нужно пережевать эту неудачу в одиночестве, пропустить ее через себя, чтобы она превратилась в сухой, безэмоциональный опыт.

Мы сидели молча минут десять. Только негромко за окном гудел ветер, трепля голые ветви деревьев. Я обхватил горячую кружку ладонями. Тепло обожгло огрубевшую кожу, постепенно возвращая меня из пучины самобичевания в нормальную реальность.

— Я банально поторопился, — наконец произнес я. Разлепил пересохшие губы, и голос прозвучал неприятно сипло. — Небось хотел, чтобы этот кусок металлолома рыкнул с первого поворота ключа.

Я покосился на Аню. Она смотрела на меня внимательно, чуть прищурив глаза.

— Только это ни черта не вездеход заводской сборки, — я усмехнулся, глядя на плавающий в чае листик заварки. — Это зародыш. Кривой и сырой эмбрион. Его выращивать надо, выхаживать каждую детальку, а не дубасить по нему с наскока.

Аня отпила из своей кружки, аккуратно поставила ее на стол и деловито поправила выбившуюся из прически прядь волос.

— Лирику оставим для мемуаров, инженер, — сказала она невозмутимо. — Сколько дней тебе нужно на доработку?

Формулировка вопроса мгновенно заставила мозг включиться в привычный ритм. Я начал загибать пальцы, озвучивая список задач.

— Зависит от того, как быстро управимся со станком. Три-четыре дня, если спать будем по очереди.

Я придвинул к себе чистый лист, достал из-под стола огрызок карандаша и быстро накидал схему.

— Сначала снять поршень. Потом загнать его на токарный и выточить камеру в днище. Такую аккуратную лунку, чтобы воздух закручивался бубликом. Следом перенести отверстие под форсунку на головке. И главное — пересверлить крепеж эксцентрика на валу. Угол нужно менять кардинально.

Аня кивнула, вытащила из кармана передника свой неизменный блокнот в кожаном переплете и достала карандаш. Грифель зашуршал по бумаге, фиксируя сухие факты поверх наших общих иллюзий.

«День первой попытки — неудача, — вслух проговаривала она то, что писала бисерным почерком. — Причины: слишком ранний впрыск топлива, недостаточное смешивание топлива с воздухом в камере. Срок доработки — четыре дня».

Ее спокойный голос подействовал на меня лучше любого успокоительного. Проблема перестала быть катастрофой. Она превратилась просто в очередной пункт плана работ. Обычная техническая задача, требующая переделки.

Вдруг с улицы донесся ритмичный, звонкий перестук металла о металл. Звук доносился со стороны мастерских. Кто-то орудовал ключом, причем делал это весьма активно и без скидок на глубокую ночь.

— Это еще что за полуночники? — я поднялся со стула, накидывая на плечи овчинный тулуп. — Сказал же всем спать идти.

Я вышел на крыльцо, сразу погрузившись в колючий зимний мрак. Окошко цеха слабо светилось желтым светом на фоне снежных сугробов. Подойдя ближе, я остановился в приоткрытых дверях и замер, стараясь не привлекать к себе внимания.

У залитого потеками масла фундамента суетились двое. Мирон, скинув неудобную куртку и оставшись в одной рубахе, яростно крутил гайки на шпильках блока цилиндров. Он уже почти снял массивную чугунную головку. Рядом стоял Ефим. Механик держал керосиновую лампу так, чтобы свет падал ровно на руки сына, и изредка подавал нужный инструмент.

Они не разговаривали. Совсем. Между ними