Читать книгу - "Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов"

хвостом спереди. Она сказала, что его называют елефант (слон). И этим хвостом он воду пьёт и даже может сломать вот такие деревья, — показал он руками ствол дерева.

Тимофей широко зевнул.

— Мам, а у Нувы правда духи есть? Иван Григорьевич говорит, она с ними по ночам разговаривает, он сам слышал через стенку.

— Не знаю, — сказала Мария. — Вернётся Дмитрий Григорьевич, у него и спросишь.

Саму Нуву она помнила хорошо. Высокая, чёрная, с глазами, которые смотрели будто насквозь и видели позади тебя что-то своё. Дмитрий говорил о ней редко, но по его голосу Мария понимала, что между ними лежит какая-то тайна, которую он и сам толком не понимает, и постель тут ТОЧНО ни при чём.

— А Олена? — спросила она легко, будто просто перебирала всех по очереди.

— Олена добрая, — сразу ответил Тимофей. — Она вкусные пироги с капустой печёт. Ещё она нам мазь клала на ладони, когда от сабель мозоли натёрли. И она никогда не ругается. Один раз только на Нуву за сажу, и то сама смеялась, пока ругала.

Он замолчал, и Мария подумала, что он засыпает. Но это оказалось не так. Он лежал и думал о чём-то, и потом сказал уже совсем тихо, заговорщицки, придвинувшись:

— Мам, а можно я тебе секрет скажу?

— Скажи.

— Только ты никому. Мне Анфиса сказала, а ей нельзя было говорить, и мне нельзя, но ты же мама, тебе можно.

— Мне можно.

— У Олены будет ребёночек.

Мария не шевельнулась.

— Анфиса сказала братик. Вернее, Анфиса хочет братика. Кстати, Анфиса с нами тоже играла и с ней было интересно. И она… — сделал он паузу, слегка смутившись, — красивая.

— Красивая, — кивнула Мария, скорее на автомате.

— Мам, ты только никому про ребёночка. Насколько я понял, об этом только близким можно говорить и больше никому.

— Хорошо, — произнесла Мария.

— Мам, а откуда Глафира знает, что будет ребёночек? Его же ещё нет.

— Женщины знают.

— А ты знала, когда я был?

— Знала.

— А как?

— Спи, Тима. Узнаешь в своё время. А пока тебе рано такое знать.

Он вздохнул, повернулся к стене и через минуту засопел.

Мария сидела на краю кровати.

Потом встала. Поправила ещё раз одеяло. Вышла в переход и прикрыла дверь, и стояла, прислонившись к ней спиной.

Считать она умела.

Войско вышло с Девичьего поля в середине ноября. До этого Дмитрий три месяца сидел в Александрийске, готовил поход, и всё это время Олена жила у него в доме… в его спальне. Значит, октябрь, может, ноябрь. И сейчас четвёртый или пятый месяц идёт.

Значит, разродится к лету.

— «Интересно, а Дмитрий знает? — подумала Мария. — И какими теперь будут их отношения?»

Зная Дмитрия, он наверняка признает ребёнка. А что делать ей? Она собиралась выйти за него замуж, а теперь у него будет ребёнок на стороне. Ещё один…

Она попробовала разозлиться. Не получилось.

Она подумала об Иване… о том, как он это услышит. Ведь для него и так стало потрясением, что она и Дмитрий вместе. И он сильно сердился на него. А тут получается, что у Дмитрия ещё помимо мамы есть полюбовница.

— «Боже, как всё это не вовремя!» — подумала Мария.

Из-за поворота перехода вышла Дуня со свечой, увидела княгиню у двери и остановилась.

— Великая княгиня? С тобой всё в порядке?

— Да, — слегка заторможенно ответила Мария. — Иди к себе.

Дуня пошла. Мария оттолкнулась от двери и тоже пошла к себе. Ночь обещала быть бессонной.

Она легла на кровать и подумала, что беременность Олены это ей расплата за её собственные грехи. За связь с Глебом Ряполовским. К слову, она не хотела это признавать, но Тима был очень похож на настоящего отца. И то, что он не сын Ивана, она была совершенно уверенна.

Она уснула под утро, терзая себя мыслями о том, как Иван воспримет информацию о полюбовнице Дмитрия… которой, к слову, она тоже являлась. Ведь узами брака с Дмитрием не были связаны ни она, ни Олена.

Даст ли Иван разрешение на брак? Не сейчас, а позже… И хватит ли её авторитета, чтобы Великий князь не воспротивился этому?

Глава 17

Я перечитал письмо несколько раз. Потом сложил, сунул за пазуху и покачал головой.

— «Ох-хо-хо… хо-хо, что ж я маленький не сдох! — пронеслась у меня мысль. — Это ж надо было так не вовремя этому произойти. И главное… что мне теперь делать?»

Я начал считать. Получается, гонец выехал только на четвёртый день. Гонец шёл до Сарая… сколько? Я посмотрел на него. Он стоял покачиваясь, явно очень спешил. Спросив его, я узнал, что он добирался до меня шесть дней. По льду, на сменных лошадях, без обоза. Получалось, что у Василисы жар уже десятый день. Если она вообще ещё…

Я оборвал эту мысль. Она ни хрена не помогала.

До Казани пятьсот вёрст с гаком. Мы шли сюда восемнадцать дней с обозом, пушками и кухнями. Без обоза, на заводных, если гнать от рассвета до темноты, дней пять. Может, семь. Это если не поломаем ноги на льду и если лошади выдержат. Я уже мысленно представлял, сколько их падёт, а потом, чтобы они не мучились, придётся добивать.

Я мысленно выругался. На Якова. На эту дремучесть, в которой письмо идёт неделю, а человек за это время сгорает. На себя, потому что тогда, в Казани, я говорил ей про жар, а сам ушёл в поход и понадеялся на «потом». На то, что здесь нет ни телеграфа, ни машины, ни хотя бы приличной дороги.

Но толку от ругани было ноль.

Гонца я отправил на кухню. Потому как он еле стоял.

Ярослав спустился с крыльца. Руку он держал на перевязи, и сходил по ступеням боком, придерживаясь здоровой рукой за перила.

Он спросил, что произошло, и я дал прочесть ему послание.

— Брат, — сказал он. — Прошу. Спаси Василису. Ты же…

— Ярослав, — я перебил его, потому что дослушивать это было бы жестоко к нам обоим. — Ты понимаешь, что, даже если я выдвинусь прямо сейчас, я вряд ли успею?

— Понимаю.

— Видимо, нет, — возразил я. — Жар держится десятый