Читать книгу - "Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов"

и губы у него шевелились. Мурзы, которые уже приехали к тому дню, стояли кучкой, человек двенадцать, и смотрели в снег. Один сплюнул. Хасан это видел. Я же запомнил его лицо.

А люди Хасана, все пять тысяч, стоявшие вокруг площади с белыми тряпицами, молчали дольше всех.

Потом кто-то один крикнул. Из задних рядов.

— ХАСАН! ХАСАН! ХАСАН!

И через минуту площадь кричала, как тогда, на льду, после поединка, и никто не звал его по имени Пётр, а было только Хасан, и я подумал, что оно так и останется. Крест на шее, а имя своё.

Пусть так. Главное, что люди увидели то, что я хотел. Жертву во благо остальных.

Кара-Булат наклонился ко мне.

— Половина мурз наверняка решила, что он продал душу шайтану, — сказал он вполголоса. — Половина, что он спас их.

— А ты как решил?

Мурза пожал плечами.

— Я крестил дочь и отдал её Шуйскому. Мне ли судить.

Тем временем Хасана увели во дворец, отогреваться у печи.

(От авторов: крещение чингизидов на московской службе было делом обычным, но происходило иначе. В Москве, при дворе, так сказать, по-тихому. Крещение хана в его собственной столице, при его народе, при войске и муллах, история не знает. Дмитрий и тут пошёл против обычая, и не из веры, а из расчёта. Скрытое крещение сделало бы Хасана предателем, когда о нём узнают. Открытое делало его тем, кем Дмитрий назвал его перед поединком с Муртазой — человеком, который взял на себя чужой крест ради своих.)

Со следующего дня в Сарай поехали мурзы.

Ехали по одному, по двое. Каждый со свитой, с подарками, которые были или очень бедные, или очень старые, из дедовских сундуков. Каждый входил во дворец, кланялся Хасану, потом мне. А дальше клялся.

Клятву я велел давать двойную. Сначала Хасану, по их обычаю, на Коране, при мулле. Потом Великому князю, при дьяке, с записью в книгу. Дьяк писал имя мурзы, имя рода, сколько кибиток, сколько сабель, где кочует. Мурза ставил тамгу (родовой знак, что-то вроде подписи). Хасан ставил печать. После чего я ставил печать, доверенную мне Великой княгиней.

Также от каждого рода забирали сына.

Не младенца, конечно. От десяти до пятнадцати лет. Желательно старшего, но только если он подходил по возрасту. Тридцатилетнего никто забирать бы не стал. В таких случаях забирали внука мурзы по основной линии.

Мальчишки стояли за отцами, дедами и не понимали, что происходит. Отцы же… понимали и темнели лицом. Но выбора у них не было, и каждый произносил клятву. Потому что за дверью стоял Ратмир с курмышскими, и стоило им показать свой нрав, как их род прервался бы.

К концу января при дворце жило двадцать семь мальчишек. Их кормили с моего стола, учили русскому по часу в день, и садили за грамоту вместе с теми детьми полона, что забыли, откуда они. Весной все они поедут в Москву с обозом. Кто-то из них будет учиться с Иваном. Кто-то нет. Но каждый из них будет жить в Кремле, и каждый отец будет об этом помнить, когда ему придёт в голову покочевать в сторону Крыма.

Перепись начали в те же дни.

Дьяк с двумя помощниками и десятком Хасановых людей ездили по ближним аулам и считали. Юрты. Скот. Людей. Колодцы. Мурзы ворчали, что считать скот перед весной глупо, потому что до весны половина падёт. Я сказал, что тем лучше, весной посчитаем ещё раз, и будет видно, кто врал.

(От авторов: шерть, аманаты, перепись, гарнизон. Четыре вещи, без которых Москва не удерживала ни одной присоединённой земли. Шертью назывался договор с нехристианским правителем, скреплённый клятвой на его святыне. Аманатами были заложники из знатных родов, которых держали при дворе, кормили и учили, но домой не отпускали. Перепись давала главное: знание, с кого и сколько брать. Гарнизон стоял у Дмитрия последним пунктом, но не по важности. Всё это Москва делала с Казанью и Сибирью век спустя (в реальной истории).

К февралю стало ясно, что у нас появились упрямцы. И было их трое.

Хасановы воины назвали их имена. Один кочевал на Ахтубе, второй ниже, к Яику, третьего я даже не запомнил… Вместе у них было шестьсот клинков. Может, семьсот.

В первую неделю февраля они спалили два аула, которые приняли хлеб из Сарая. Аулы небольшие, кибиток по двадцать, но людей там вырезали до последнего, и головы двух гонцов Хасана, которых он посылал с добрым словом, повесили на шестах у дороги.

За ними отправился Ярослав. Взял три сотни московских, тысячу нижегородцев и Кара-Булата с казанцами. Хасан тоже хотел отправится, но я запретил, и сам остался в Сарае, потому что оставлять город без контроля было нельзя.

Отряд вернулся через две недели.

Мятежников нашли на четвёртый день. Казанцы шли по следу, он был не сложный. Семьсот всадников по снегу не спрячешь. Стояли они в балке, за увалом, и ждали, что их мятеж поддержат остальные. Но никто не пришёл. Кара-Булат обошёл балку с тыла, Ярослав с московскими ударил с устья. Бой был короткий. Настолько, что Ярослав потом жаловался, что не успел толком разогреться.

Убитыми положили две сотни. Остальные сдались или разбежались. Двух мурз взяли живьём. Третий смог сбежать с полусотней и его не стали преследовать. Как потом выяснилось, зря.

Честно, когда мне сообщили о нём, я никак не мог представить, что этот мурза отправится в Сарай. Вот честно, куда угодно, но не сюда. Но, видимо, он следовал логике, что его не станут искать у себя под носом.

И был прав.

В ночь на девятое февраля все во дворце проснулись от крика.

Мурза решил, что если убить трёх человек, то войско останется без головы и уйдёт домой, а Орда будет спасена.

Чёртов фанатик.

Его люди вошли во дворец через кухни. Там по-тихому зарезали всех поваров. Потом пошли наверх.

Дворец Ахмата был большой, и переходов в нём было очень много. Они знали все. Разделись и пошли к нашим покоям… думали взять спящими.

Но не взяли.

Ратмир тоже знал своё дело и многому научился пока нёс службу в Кремле. Он расставил караулы не у дверей, а в переходах, на перекрёстках, в темноте. Двое курмышских стояли на лестнице, ведущей к покоям Хасана, и когда снизу показался враг, раздались выстрелы. От которых, разумеется, проснулся не только я, но и все находившиеся во дворце.

Я