Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

я слышал сам, и не однажды: в подвале Гаврилова Посада и в Детройте. Рассказал и о том, что всякое объединение людей кончалось бедой, приведя те же примеры, что и хану: Рюрика, Ивана Грозного, Чингисхана. Вместе люди для этого врага опасны, порознь нет. Поэтому он и не даёт им сойтись, а разбить его можно только сообща. Я сказал, что однажды пойду в его мир и в той битве хочу видеть рядом лучших всадников Орды.

Дондуков слушал не перебивая. Лицо у него за всё время не дрогнуло. Дослушав, он покачал головой.

— Ты не лжёшь, — сказал он. — Только безумец с голосами в голове тоже не лжёт.

Спорить я не стал: по стуку моего сердца старик мог судить только о том, верю ли я сам. Я перешёл к тому, что он мог проверить без меня. Абсолют Хлад, о котором прежде никто не слышал, вылез из портала и застал врасплох весь мир. Кто его убил, Дондуков знал. Человек, дравшийся с таким врагом лицом к лицу, знает о Бездушных больше прочих живых и сочинять о них сказки не станет. О Чингисхане, которого выпили собственные нукеры, поднятые Кощеем, степь рассказывает и без меня: эту историю в Омске слышали задолго до моего рождения, и выдумкой Угрюма её не назовёшь.

— Ты видел его сам? — спросил старик под конец.

— Только тьму в портале и на миг что-то громадное и неправильное в ней, — ответил я. — Зато голос запомнил. Он звучит не в ушах, а где-то в основании черепа, спокойный и чуть насмешливый, словно говорящему некуда спешить и он заранее знает, чем кончится разговор. От него стынет спина, и сколько бы я ни прожил, узнаю его с первого слова.

— И ты уверен, что это не Кощей и не Абсолют? — вскинул кустистую бровь Дондуков.

— Так же, как в том, что завтра взойдёт солнце.

Сочинитель на моём месте расписал бы, как враг выглядит, а не то, каково его слушать, и, кажется, именно это убедило старика вернее остального.

Где-то в перелеске затрещал козодой и смолк.

— Теперь посчитай другое, — Дондуков чуть подался вперёд. — Железо им куёшь ты. Пушки покупать учишь тоже ты. Однажды они придут с ними в Омск.

— Если Орда повернёт на Содружество, я сам её и сокрушу.

Он смотрел на меня молча, не торопя.

— Оружие и рунные снаряды Орда будет брать с моих заводов, — продолжил я. — Повернув на Содружество, она в тот же день лишится и дохода, и боеприпасов, и покупателя. А на краю степи стоит Астрахань, и она тоже моя, так что Орда окажется между Омском и моими полками. С какой стороны её бить, выбирать буду я.

Старик, следивший за биением моего сердца, всё таким же ровным, понял то, что мне и требовалось: обещание я дал всерьёз и знаю, как его исполнить. Лететь в степь Дондуков, похоже, раздумал.

— Собрал — держи, — сказал он. — Не удержишь — приду за обоими.

За ханом и за мной, понял я.

— Есть ещё одно, — сказал я. — Вечером после боя на пиру у хана Джахангиру поднесли чашу с ядом. В ту же минуту у коновязи сына Абулхаира поджидал человек с ножом, помеченным тамгой рода Джахангира. Обоих нанимал в Хорезме один посредник, и на кого они работали, не знают сами. В смерти гостя обвинили бы хана, наследника объявили бы жертвой Джахангира, и жузы много лет мстили бы друг другу.

Старик молчал долго. От земли тянуло ночной сыростью, и у меня начали стыть пальцы.

— За сорок лет степь трижды пробовала собраться, ещё до Барака, — заговорил он наконец. — И всякий раз кто-то ссорил её раньше, чем я поднимал птицу. Однажды отравили гостей на пиру, в другой год пустили слух о предательстве, а потом убили бека на чужом пастбище. Я думал, степь так устроена.

Каждый из этих ударов оставлял подложный след, как чаша на пиру и нож у коновязи. Почерк я видел и раньше: тем же манером действовал тот, кого я про себя звал кукловодом, чужими руками, через людей, не знающих нанимателя.

— Степь на такое не способна, — проговорил Дондуков, и голос у него впервые за вечер стал глухим. — Это рука того, о ком ты рассказывал, или его слуг. Выходит, сорок лет я держал Орду порознь на пару с ним, а его самого так ни разу и не увидел.

Он поморщился, как от горечи.

— Подручным у невидимки я ходить не стану. Добавь к условию вторую половину: и береги людей от того, кто стравливает народы.

Птицу он создал за секунду: кровь, поднявшись из стерни там, где ушла в землю, сложилась в тяжёлые крылья. Старик вскочил верхом легко, по-кавалерийски. Я ждал, что птица повернёт на юго-восток, в степь, но она пошла прямо на восход, к Омску, и скоро пропала в темноте над перелесками.

Я ещё постоял в поле. Мира Дондуков мне не предлагал. Он оставил мне свою тяжёлую ношу: границу, которую держал столько лет, слыша каждую смерть на ней, и общего врага, ни разу не показавшего нам лица. Когда я вернулся к машине, Галиев уже раскручивал лопасти, а у Гаврилы под носом засохла бурая полоса. До Угрюма оставалось часа полтора лёта. Утром с последней базы возвращался брат с журналами патрулей, а Германну к середине мая должны были прийти коробки с выписками по недоимкам.

* * *

Синеус пришёл ко мне в восьмом часу утра, прямо с дороги, не заходя к себе. На сапогах у него засохла глина сельских грунтовок, ворот был расстёгнут. Он бросил на стол папку, перехваченную бечёвкой, и опустился в кресло у окна, то самое, где в апреле сидел над картой Крылова.

— Журналы со всех баз, — брат кивнул на стол. — Тут каждый патруль, что бывал хотя бы в одной из семи деревень перед пропажей. Поднял сам, как ты велел.

Я развязал бечёвку. Брат свёл выписки в таблицу собственной рукой, крупным неровным почерком. Перед каждой пропажей в деревню действительно заходил патруль, а кое-где и два. Только лежали эти места в трёх землях, и наведывались туда группы с разных баз, всякий раз из другой смены. Фамилии под датами не повторялись ни разу.

— Общего человека среди Стрельцов нет, — брат достал монету, но вертеть её не стал. — Версия Родиона отпала.

Пальцы его так и не шевельнулись.

— Закапывать, к счастью, некого.

Впервые за месяц он усмехнулся без злости. Все эти недели брат ездил по